Из трех случаев возврата во время моей работы паромщиком два имели под собой кое-какую основу (что не делало их менее неприглядными). В первом случае здорового, спортивного парня сбил автобус и его парализовало. Сознавая катастрофичность своего положения, парень не возражал. Наоборот, он с нетерпением ждал возможности начать новую жизнь в здоровом теле. Во втором случае девица стала неуправляемой: воровала, дралась, вела себя непристойно. У меня состоялся продолжительный разговор с приемными родителями. Я пытался переубедить их, приводя свои доводы: девочка еще слишком молода, этот период пройдет и она будет со смехом вспоминать себя сегодняшнюю. Родители говорили, что терпели до последнего, надеясь на перемены к лучшему, но у них не осталось сил.
Третий случай потряс меня до глубины души. Оказалось, что супружеская пара попросту устала от родительских обязанностей. «Похоже, это совсем не для нас», – признался мне отец парня, сказав это буднично, как о мелочи, не заслуживающей внимания. Словно в ресторане ему подали недожаренный стейк, который надо вернуть на кухню. Вся эта история от начала до конца напоминала фильм ужасов. Когда я посадил парня в машину, тот обмяк от страха и ощущения своей полной никчемности. Он провалил первое в жизни задание – быть чьим-то сыном. По пути к причалу никто из нас двоих не сказал ни слова. Я до сих пор сожалею о своей трусости. Под конец парень даже не смог выбраться из машины, и мы внесли его на паром. Он и в самом деле стал обузой, в чем его постоянно упрекали приемные родители.
Эти три случая, при всех их отличиях, имели одно сходство. Данные об итерантах удалили из Центральной информационной системы; все документы, на которых стояли их имена, бесцеремонно отправили в уничтожитель бумаг. Исчезли не только люди, исчезла официальная память о них, словно этих троих вообще не существовало.
– Здесь есть телефон? – спросил я Тию.
Она повела меня в комнатку, находившуюся в задней части дома. Мне повезло: старомодный аппарат с дисковым набором работал без электричества. Сняв трубку, я услышал гудок. Часы на тумбочке у кровати показывали девятый час утра. Уне полагалось уже быть на работе.
– Приемная директора Брандт.
Чему тут удивляться?
– Уна, это Проктор. – (Молчание.) – Уна, вы меня слышите?
– Да, конечно, – не своим голосом ответила она. – Чем я сегодня могу вам помочь, мистер Смит?
Все оказалось намного хуже, чем я думал.
– Сделайте мне одолжение… Скажите, есть ли сейчас кто-нибудь в изоляторе?
На линии снова стало тихо.
– Что такое изолятор? – спросила Тия.
– Место, где до прихода парома находятся те, кто подлежит принудительному ретайрменту. Словом, зона размещения в подвале здания Министерства социального обеспечения.
– Зона размещения… Это вроде тюрьмы?
Мне вдруг стало стыдно. За двадцать лет работы у меня ни разу не возникло таких мыслей по поводу зоны размещения.
– Да, вроде тюрьмы.
– Мистер Смит, вы меня слушаете? – раздался в трубке голос Уны.
– Да. Внимательно слушаю.
– На вашей встрече будет присутствовать еще один человек.
У меня свело живот, но надежда еще теплилась.
– Мужчина или женщина?
– Боюсь, для ответа на этот вопрос у меня недостаточно сведений. Насколько я поняла, человек очень молод.
Один человек. Очень молодой. Кэли.
– Благодарю вас, Уна. Хочу вам сказать: все, что они говорят обо мне, – неправда.
– Я никогда не сомневалась в вас, сэр. Но мне больно слышать о том, как ухудшается ваше самочувствие. Я бы посоветовала вам проверить свой монитор перед тем, как идти на встречу.
Мой монитор?
– До свидания, мистер Смит. Надеюсь, вам станет лучше.
Моя бывшая секретарша повесила трубку.
– В этом доме найдется ридер? – спросил я, повернувшись к Тие.
– Я думала, ты ненавидишь эти штучки.
– Ненавижу. Так есть или нет?
Ридер нашелся в ванной, под раковиной умывальника: старой модели, но вполне работоспособный. Индикатор показывал, что заряда еще достаточно. Под пристальным взглядом Тии я сел на кровать и подключил ридер к монитору. Экран замигал. В ридер стали поступать данные. Через тридцать минут экран погас. Ридер закончил обработку данных.
Отобразился процент моей жизненности.
Какое-то время я просто пялился на экран ридера и думал: «Конечно. Только этим и можно все объяснить».
– Проктор, какие показатели?
Я протянул ей ридер. Девять процентов.
Я не просто терял рассудок. Я умирал.
Когда показатель чьей-нибудь жизненности падал ниже десяти процентов, это уже не являлось личным делом человека. Сигнал с монитора сразу же поступал в Центральную информационную систему и оттуда передавался в Министерство социального обеспечения. Его называли «сигналом тревоги». Соответствующая служба отправляла дроны, которые засекали местонахождение источника сигнала. Департамент социальных контрактов издавал постановление о принудительном ретайрменте и высылал охранников. Если парома в этот день не было, делали запрос на внеочередную отправку. Через день, от силы через два ретайр уже плыл в Питомник.
Так почему же охранники не барабанили в дверь?
