Возвращались мы с Гайдаром из госпиталя. По радио только что передали отбой воздушной тревоги, и мы возвращались в «Континенталь» на моей «эмке».
Не знаю, как Гайдар, а я ехал домой, то есть в гостиницу, очень довольный. Дело в том, что ездить нам с ним было не впервой: мы бывали и на позициях, и в штабах, где его, кстати, хорошо очень знали — и по книгам, и так.
Попадая всякий раз на передовую, я снимал и бойцов, и командиров, и технику, и линию укреплений (разумеется, что было можно), а снять Гайдара не удалось ни разу.
Он просто не позволял: отводил рукой аппарат и говорил одну и ту же фразу: «Нечего тратить на меня пленку — ее и так у тебя мало...»
И никакие мои рассуждения, что он такой же защитник Киева, как и другие, на него не действовали, а тут я его просто перехитрил.
Мы приехали с ним в госпиталь, и Гайдар стал беседовать с выздоравливающими бойцами. Аркадий Петрович каждого спросил, кто он, откуда, при каких обстоятельствах его задело (он не говорил «ранило» — именно «задело»), рассказал, как первый раз (он был тогда еще совсем мальчишкой) «задело» и его, да так «задело», что он слетел с лошади, и хотя случалось ему падать с лошади и до этого, тут он упал неудачно, а что упал он неудачно, обнаружилось много позже...
Бойцы слушали его внимательно. Во время разговора подошли тимуровцы. Девочки принесли цветы. У них, я догадался, была подготовлена художественная программа, но никто, конечно, не прерывал беседы. Просто ребята плотным кольцом окружили Гайдара и выздоравливающих и стали слушать тоже.
Пользуясь удобным моментом, я вынул из футляра камеру и нажал спуск.
Я отснял уже несколько планов: Гайдар — крупно; Гайдар в окружении ребят и раненых; ребята и раненые внимательно слушают Гайдара, когда завыли сирены.
Я боялся, что другой такой возможности снять Аркадия Петровича мне уже не представится, и хотел на всякий случай сделать еще один-два дубля, тем более что никто не трогался с места. И даже медсестры, которые выбежали, чтобы помочь раненым, остановились в небольшом отдалении, выжидая, пока я закончу.
Но Гайдар движением руки велел убрать аппарат, потому что раненым нужно было в укрытие. И ребятам тоже.
И теперь, когда мы ехали в «эмке», я думал, что и раньше, на передовой, нужно было сделать то же самое — снять его незаметно, и все; и еще я думал, что излишняя деликатность в нашей профессии порою просто вредит делу.
У площади Калинина водитель сказал, что ему надо подскочить к Софийскому собору заправиться.
Нам с Гайдаром в ту сторону ехать не захотелось, и мы пошли по Крещатику пешком, благо тут уже было близко.
На Крещатике шла почти довоенная жизнь: катили автобусы и даже троллейбусы, из магазинов и центрального универмага выходили покупатели и вообще на улице было полно всякой публики. Повсюду висели рекламы старых, давно полюбившихся фильмов, которые снова выпустили на экраны.
И только плакаты «Болтун — находка для врага», да закрытые мешками с песком окна первых этажей, да зашитые досками витрины и заклеенные беленькими бумажками стекла, да еще непрерывный гул артиллерийской канонады напоминали о том, что передовая рядом...
