— Хоть сию минуту. Это ж рядом. Она где жила, там и живет. И комнату посмотрите заодно. Наверное, вам это для работы нужно.
Ольхович повел меня теми же улицами и переулками, которыми — ровно двадцать два года назад — вел Гайдара.
Тогда тоже стоял сентябрь и тоже, как и теперь, каштаны роняли гладкие темно-коричневые плоды. Их тут же подбирали мальчишки.
Я не удержался и поднял один.
— Мама, — спросил Ольхович, когда мы пришли, — помните писателя Гайдара? Во время войны он приходил к нам еще ночевать... Я тогда шофером работал, журналистов возил.
Женщина задумалась. Когда тебе восьмой десяток, вспоминать трудно.
— Разве, Сашенька, всех упомнишь? — произнесла она наконец.
— Но он письмо оставлял, мама. Для сына своего.
— А вы, простите, сын будете? — не то обрадовалась, не то встревожилась женщина.
— Нет, не сын.
— Письмо?.. — переспросила она. — Да, правильно, было письмо. Помню.
— Где же оно, мама?..
— Я его вот сюда положила, — и она показала куда.
У стены, на полу, стоял маленький, аккуратный сундучок.
— Оно там? — спросил Ольхович, счастливо улыбаясь и глядя на крышку без замка, которую только нужно было откинуть.
— Я ж тебе, Саша, говорила. Угнали меня тогда на работу. А когда вернулась — все разорено. Сундучок перевернут и пуст. Печку, что ли, они, ироды, теми бумагами топили...
Мною овладело то странное чувство, которое впервые пришло в хате Степанцов: та же комната, те же вещи, те же люди, что были при Гайдаре.
Нет лишь самого Гайдара.
И письма тоже.
В гостинице узнали: получен приказ оставить Киев. Аркадий Петрович спустился во двор передать Ольховичу, чтоб готовил машину.
— Машина готова, — ответил Саша.
Полуторка медленно катила по убранным, политым с утра улицам. Ехать быстрее было стыдно. Хотя в любую минуту, как объяснили Гайдару, могли появиться немецкие танки.
Ветер разносил дым затухающих костров: горели документы учреждений — горы бумаг, которые нельзя было вывезти. Суетились саперы. Спешили беженцы: с чемоданами, самодельными заплечными мешками; сквозь тонкое полотно выпирали острые ребра сухарей. Щемящим укором полны были взгляды тех, кто никуда не спешил. Полуторка несколько раз, пока не набился полный кузов, останавливалась.
В стороне блеснула золотом куполов Лавра. И горько, очень горько было всем, кто стоял и сидел в машине.
Но только близ Цепного моста, к которому устремились и отступающие части и беженцы, а затем и на шоссе, что вело к Борисполю, можно было представить подлинные размеры катастрофы.
Шоссе, насколько хватал глаз, было живым. В изменчивом, движущемся потоке слились беженцы, автомашины с контейнерами, пехотинцы, орудия на конной тяге, санитарные фургоны, дети из пионерских лагерей, тачанки, автобусы с радиостанциями, легковые автомобили, возы с мебелью, самоварами, узлами.
На самой вершине этих возов, крепко держась за веревку и озирая испуганными глазами все вокруг, сидели и лежали дети.
Все это с гудением, бренчанием, плачем, окриками, шорохом, треском, стуком безостановочно двигалось вперед.
Живое шоссе медленно уходило от еще не видимой, но как бы в самом воздухе ощущаемой опасности. Такое бывает перед грозой: еще не слышно раскатов, не видно молний, но все живое чувствует: вот-вот грянет.
Люди двигались теперь не только по шоссе, но и по его обочинам, в тщетной надежде обогнать бесконечную колонну. Казалось, у них нет сейчас иного желания, кроме одного — вперед, без еды, без питья, по жаре и в духоте, но только вперед.
Внезапно колонна остановилась.
Время шло. Шоссе не трогалось.
— Посмотрю, что там, — сказал Аркадий Петрович.
Беженцы тоже покинули машину. Ольхович остался совсем один.
У полуторки вырос человек — в гражданском, с винтовкой.
— Чья машина? — спросил он.
— Военных корреспондентов.
— Документы есть?
— Есть. — Проверил и тоже исчез.
Наконец колонна тронулась, но Ольхович остался, подогнав грузовик к самой канаве, чтобы не мешать движению. Когда началась бомбежка, спрятался в воронке. Затем снова вернулся. Гайдара не было.
Саша подумал. Достал из кузова бочонок. Плеснул из него на мотор и кабину. Чиркнул спичку, отбежал. Пламя объяло машину.
Вынул из кармана наган — все, что у него теперь оставалось.
...Как-то встретили с Аркадием Петровичем трехтонку с пленными. Сопровождал ее лейтенант с медалью «За боевые заслуги» и двое бойцов.
Кивнув в сторону немецких солдат, что настороженно сидели в кузове, Гайдар спросил лейтенанта, где сдались.
Тот объяснил, а потом неожиданно пожаловался, что ему, командиру боевого взвода, приказано доставить пленных в штаб фронта. А у него от злости на них руки дрожат, потому что в том же селе, за день до боя, немцы политрука нашего пытали. Всего, словно чучело какое, штыком искололи... А теперь вези их в штаб и пальцем тронуть не смей, не то трибунал и штрафная рота...
Гайдар слушал, понимающе кивал и записывал.
И лейтенант, растроганный тем, что встретился ему прямо на дороге душевный человек, который так искренне посочувствовал, снял вдруг с пояса своего парабеллум и благодарно протянул вместе с запасной обоймой Гайдару.
