Перед нами стоял измученный, истерзанный, абсолютно трезвый человек, который успел пережить уже всё: трибунал, позор разжалования и горе близких, где-то ждавших его с победой...
И по тому, как он исподлобья смотрел на Гайдара, было видно, что он понимал, от чего только что спас его этот рядовой с орденом, но не знал, что рядовой предпримет дальше.
И Гайдар понял, что он понял, и, вынув из кармана брюк наган — еще совсем новый и от новизны своей почти синий, — щелкнул скобкой у барабана, вытряс в ладонь все патроны и, держа за ствол, протянул сержанту.
Сержант схватил наган огромными своими ручищами, а Гайдар вошел в подъезд.
На втором этаже он простился со мной, и мы разошлись.
Из окна своего номера я время от времени выглядывал на улицу — сержант стоял у подъезда. А когда я выглянул в последний раз, то увидел, как он медленно бредет вниз, к Крещатику.
О чем он думал, неизвестно...
Через три дня в тяжелом состоянии я был доставлен в госпиталь. Все мои кассеты — а их набралось немало — товарищи без меня отослали в Москву, но никто из них не знал, а потому в сопроводительном письме и не пометил, что в одном из эпизодов снят писатель Аркадий Гайдар.
И вот четверть века лежит где-то в киноархивах, среди миллионов метров пленки, присланной фронтовыми операторами, маленький безымянный ролик...
Совсем недавно вместе со старейшим работником Центральной студии документальных фильмов Кириллом Владимировичем Аксютиным мы предприняли поиск этого ролика.
Просмотрев каталоги и многие ленты военных лет, мы обнаружили, что снятые мною в Киеве материалы вошли в «Союзкиножурнал» № 66-67 и в «Союзкиножурнал» № 86.
К сожалению, пока не удалось установить, вошел ли в эти выпуски и тот сюжет, где Гайдар беседует с выздоравливающими бойцами в окружении тимуровцев, поскольку в московских киноархивах имеется только первая часть «Союзкиножурнала» № 66-67, а № 86 сохранился лишь в дефектной копии.
Может, эти киножурналы отыщутся в фильмотеках других городов?..
Аркадий Гайдар, «Р.В.С.»
На большом аэродроме в Броварах стояло два последних самолета. Ольхович подрулил к ним сколько мог и выключил зажигание.
Гайдар вышел из кабины. Михаил Котов и Владимир Лясковский легко перемахнули через борт и мягко спрыгнули на укатанную землю.
— Вот, Саша, я и улетаю, — сказал Котов Ольховичу.
Стали прощаться. Потом тяжелая дверца самолета захлопнулась. Вздрогнули и слились в прозрачный диск винты.
Аркадий Петрович не отрываясь смотрел, как набирала высоту и разворачивалась, беря курс на Москву, тяжелая машина.
— Вот так, Саша, — произнес он, — и остались мы с тобой одни.
В гостинице выяснилось, что номер Аркадия Петровича занят. Кто-то сказал, что он улетел тоже. Гайдар обиделся. Но всяком случае, от другой комнаты отказался и пошел ночевать к Ольховичу.
Сашина мать их накормила. Приготовила постель. Но Гайдар не ложился. Ходил по комнате. Трогал и осторожно ставил на место вещи: рамки с фотографиями, ножницы, стеклянные безделки. Потом сел за стол. Приподнял, чтоб не испачкать, скатерть.
Стал писать.
Писал долго. Неожиданно сказал:
— Дай, Саша, прочту. Это Тимуру.
Письмо было грустное: полное раздумий, заботы и скрытой тревоги. Но особенно поразил Сашу конец: «По всей вероятности, в ближайшие дни нам придется Киев оставить. Но я обещаю тебе, что рано или поздно мы сюда вернемся опять. И тогда с тобою встретимся».
— Хорошее письмо, — похвалил Ольхович.
Гайдар сложил листки. Достал из сумки свою фотографию. Он был снят в гимнастерке, с наганом на поясе. Вложил все в конверт. Заклеил. Четко вывел адрес.
— Если мы отступим, — сказал Аркадий Петрович Сашиной матери, — то вы это спрячьте. А когда придут наши, — отошлите, пожалуйста, сыну. Адрес тут есть.
Женщина не поняла.
— Если Аркадий Петрович больше в Киев не вернется, — объяснил Саша, — вы, мама, когда разобьют немцев, отошлите это письмо в Москву.
Мать взяла письмо и заплакала.
Затем опустилась к небольшому сундуку на полу — в нем издавна хранились семейные документы — и спрятала синий конверт для Тимура.
Утром отправились в гостиницу: там, во дворе, они оставили машину.
На улице Энгельса, у театральной тумбы, обогнали женщину с тяжелой хозяйственной сумкой. Рядом с ней, держась за сумку и стараясь не отставать, шагал малыш лет пяти. Гайдар взял его на руки и сказал:
— Смотри, Саша, вылитый Тимур, когда был таким, — и осторожно поставил мальчика на землю.
Тот вдруг испугался и бросился к маме.
* * *
— Какова же дальнейшая судьба этого письма? — спросил я Александра Куприяновича.
— Наверное, и сейчас в сундучке лежит. Я, признаться, о нем просто забыл. Теперь только и вспомнил.
— А как бы сундучок этот... поискать?
— А зачем его искать? Он и сейчас у матери стоит.
— А маму вашу повидать... можно?
