Он рывком сел, свесил босые горячие ноги с кровати и растер нывшую грудь. Нет, не мог избыть чувства гадкого − чувства гнетущей тревоги. Даже остывший кофе сейчас казался чересчур зловещим и черным.
Преображенский перекрестился на чудотворный Казанский образ, поправил цепочку креста и встал. Не надевая парчовых туфель, прошел по густому ворсу ковра. Страх слегка ослабил хватку, и лишь сбитая постель со свесившимся на пол краем одеяла дышала еще не прошедшим кошмаром.
Офицер глянул в оконце каюты. Черт возьми! Он был готов разрыдаться от обиды: погода, и та, как назло, принималась портиться. Черно-сизые тучи шли с океана, местами от них тянулись косые, свинцовые полосы дождя. Ни одной чайки не кружилось ни над волнами, ни над пристанью, а то − дурная примета: жди непогоды.
Тучи, меж тем, накипали беспросветные, низкие, набитые снежно-дождевой кашей. Над бухтой тянулись сумерки, такие же хмурые и студеные. Где-то у горизонта блеснула сломанной спицей весенняя зарница.
Кожа стянулась на теле, но Андрей Сергеевич не ощущал озноба, сел за прихваченный к полу латунными болтами стол, сжал ладонями пульсирующие виски. Голубая жилка обозначилась на его высоком челе.
Хаотичные осколки событий складывались в единую мозаику. Прозрение обстоятельств потрясло. Он с очевидной ясностью понял, что за ним идет охота, собственно, не за ним именно, а за пакетом графа Румянцева. И избавы от нее, охоты, нет. Смерть косила всякого, кто был обладателем этого послания. Протягивала свои ручищи и гвоздила, невзирая на чин и сословие: настигала в дремучем лесу, на безлюдном тракте, в шумливой корчме или крепком доме… И было в этой нахрапной дикости что-то фатальное, что опускало человека до крайности, гнуло в бараний рог и превращало в раздавлину.
«И то правда − праздную труса, − разумел капитан, комкая носовой платок, − поелику ведомо мне ныне, что обречен я… Прежде в неведении пребывал, будто слепец, отчего все дымом казалось… Не брало за душу. И то верно: службу нес честно и спокойно, кофий пивал. А теперь чую: рядом она сквозит, и ровно холодком от нее, поганой, веет!»
Андрей вздрогнул, словно смерть кольнула косой в шею. Подперев подбородок ладонью, он в мрачливой задумчивости уставился на висевшую на спинке стула шпагу. Ему вдруг отчаянно, как и тогда в корчме, стало жаль себя, свое здоровое, сильное тело и особенно отчего-то руки, которые без устали фехтовали, ласкали женщин, славно стреляли из пистолета, удачливо держали штурвал. Незаметно для себя Андрей Сергеевич склонился над ними и нежно поцеловал, будто не руки это были, а губы любимой.
− Тьфу, черт! Что за поява?85 − капитан мучительно скривился. − Добабился до слюней? Бавуша чертов! Я тебе устрою сучью жизнь! − вскочив на ноги, позабыв о боли в спине, он погрозил зеркалу кулаком.
− Кто ты: кобель или сука?! − негодующе фыркая, подошел к шкапу, выудил из него пузатый штоф полынной водки, хлопнул пробкой и дюже хватил из горлышка, смывая застрявший в глотке страх. Внутри все взялось покойным теплом, скулы зарумянились, дышать стало вольнее.
Облегчив Бахусом86 свое состояние, он попытался сопоставить известные факты. Стройности не выходило, но интуитивно Андрей чувствовал, что у всех происшествий есть общий стержень. После пристрастного разговора с Палычем он всё более и более склонялся к мысли, что незнакомец, спрыгнувший с крыши дома, рыжий варнак с оловянными глазами, пытавшийся заколоть его, и главарь своры душегубцев, спаливших дом, − есть лицо одно, во всех трех случаях это был огромного роста и бычьей силы детина.
«Уж не он ли… Ноздря, − терзался догадками капитан, −о коем меня упреждал кровью своей Алексей?» Он еще и еще раз докучал денщику: не помнит ли он, как кликали воры вожака? Но, кроме клички «Мамон», тот иного не ущучил. «Если и слышал, то, видно, отшибло все страхом напрочь, − заключил капитан, − а путать меня стариковскими «авось» Палыч, по всему, дрейфит. Ну, да Бог судья ему. Счастье, что жив остался».
«Раскладыванием пасьянса» он задергал себя до безрассудства. Андрей подозревал всех. Никому не верил, во всем зрел умысел, все ему мерещились лешаками и оборотнями, точащими нож за маской дружбы.
Вспомнился фельдшер, его подозрительно страстное желание быть полезным в плавании. Подслеповатые, с чудным тлением глаза, голосок нервный, будто с оглядкой, с подобострастным завивом: «Вы уж не извольте отказать, государь мой батюшка, не передумайте-с! Сами-таки настаивали фельдшерить при вас… Денщика дважды за ответом посылали… Так вот он… я, − Кукушкин, − берите… По гроб жизни должником буду-с. Не передумайте, ваше благородие, Андрей Сергеевич! Всегда почту за честь иметь оказию доказать преданность». И было в этом вкрадчивом, но настырном стремлении оказаться на борту что-то недоговоренное, настораживающее…
Черным обломком мачты всплыл в памяти Шульц. И зловеще теперь звучали слова немца, брошенные напоследок: «А может, я и направду черт… Кто ведает?..»
