Битым стеклом резанули воспоминания. Его бросило в жар. Андрей распахнул кружевной ворот рубахи, прошелся маятником туда-сюда по каюте, жестко ставя каблук, затем прижался лбом к ореховой переборке и беспокойно принялся шарить глазами по лазоревой кромке ковра, словно в его арабесках был сокрыт нужный ему ответ.
«Кто они?! Зачем устроили охоту за пакетом графа Румянцева? О, я многое б отдал, чтобы добраться до сути». Прежде, когда он бросал дерзкий вызов океану, кропил сталь шпаги кровью врага, ему было всё нипочем и даже азартно, весело. Был волен духом и знал, как ему поступить…
Но теперь выбирал не он… И жизнь его кто-то ставил на кон своего игрища.
«Без знатья не угадаешь, где смерть обнимет», − капитан еще раз опрокинул штоф, сморщился, похрупал пупырчатым огурцом ядреного посола и блеснул шалой улыбкой: вспомнилась мисс Стоун. Вернее, ее взгляд и жемчужная полоска зубов. А следом червонной кляксой ухнулась корчма: клинок впритык к кадыку, затем скалящееся лицо Зубарева и вязкий соборный бас: «Жив, капитан?»
Мысли об американке и Матвее внесли неожиданный перелом в его настроение. Он расслабился, обмяк телом и откинул тисненую крышку табакерки. Но, раскуривая трубку, едва не поперхнулся дымом. Его будто ударили зло по сердцу. Вновь возникли образы выпуклые и тяжелые, как полная до верху ендова. И Зубарев, и Джессика тоже стали казаться ему до крайности подозрительными. «Кто она? Та ли, за кого выдает себя?.. А он что за гусь? Жизнь спас? Выцарапал из могилы? Ну, так что с того, − безграничная вера? А ну, как всё сие с прицелом дальним? − присаживаясь на кровать, ломал голову Андрей Сергеевич. − И свалились-то они на меня не раньше, не позже − в аккурат, как пакету в руках оказаться. То-то в корчме меж собой все шу-шу, да шу-шу…»
Перебирая да процеживая сквозь сито всех, примерялся к каждому поочередно. И ни единого, если по совести, не счел за злодея-мстителя. Да и за что было копья ломать? «Языку вольницы не давал… мысли держал взаперти, на дуэлях уж давненько не дрался, с того времени, как покинул Санкт-Петербург».
Андрей нервозно приподнял подушку. Пакет, запеленутый в лоскут морского плаща, лежал на месте, тихо и спокойно, словно спящий младенец.
− Нервы-то как шалят! Господи, избави мя от врагов видимых и невидимых. Защити и успокой душу мою, Господи.
Он опустил подушку, пальцы нырнули в волосы.
«А может, послать всё к чертовой матери? Сбросить хомут, покуда не поздно?.. Пакет передам на хранение Миницкому. Объясню: так, мол, и так. Бьюсь об заклад, не осудит старик, поймет… Жить буду, как жил. Через год контракту срок… и адью, компанейская лямка, принимай, Петербург! Ой, вещает сердце… убьют они меня, непременно убьют».
И показалось ему, что мрак таращится на него невидимыми глазами, что вот-вот шагнут к нему и схватят вмертвую. И скользнула сама собой мысль серой тенью: «К черту! Всё к черту! Осоргину легко было во мне надежду питать. Нет… пускай сами копаются в этой мерзости. Умом тронусь, ежели в таком неведении еще неделю-другую прозябать буду!»
Преображенский стрельнул острым взглядом на дверь: ему вдруг показалось, что за ней стоит кто-то. Он тихо поднялся и, затаив дыхание, осторожно, на носках, подошел, прислушался. Сверху доносилась приглушенная брань боцмана и грохот бочек: фрегат заглатывал горы провизии, грузилась кармановская солонина. Капитан круто распахнул дверцу − никого.
− Палыч! Ты, что ли?
Ответа не последовало.
− Рехнуться впору, − выдохнул он и захлопнул дверь. Подошел к шкапу, щелкнул ключом, бережно вынул шкатулку ювелирной работы, обряженную в ночной бархат, и сел за стол. Узористая, с уральскими самоцветами крышечка поднялась с малиновым звоном. Андрей Сергеевич порылся в бумагах и извлек тронутый желтизной широкий конверт. В нем хранилось завещание отца, Сергея Ивановича.
Преображенский развернул дорогой лист. Он знал как «Отче Наш…» напутствия папеньки, но вновь перечитывал письмо, прочувствуя каждое слово:
«…Сын мой, смерти я не боюсь. Глаголить о ней не жажду, хотя зрак оной рядом… По сему спешу уведомить тебя:
Андрюшенька, произволение мое тебе ведомо. Мыслю зреть тебя токмо радеющим для святого Отечества нашего во флоте, как отец твой и дед. А ежели так, пусть единственный сын мой да приумножит российскую славу и честь фамилии Преображенских.
Знаю, сын, из тебя отольется бравый моряк. Ты упрям, смел и находчив… Дерзай! И помни, яже дед твой Иван Михайлович славу стяжал при Гренгаме, идеже руку потерял, но чести не осрамил. Отец твой тоже шаркуном не был, лоб ни пред кем не разбивал, на чужие награды не заглядывался. При Чесме87 два ранения имел, но басурмана бил зело. Тем же Государыней отмечен был и обласкан щедро.
Верую, яже и ты Отечеству и престолу служить по совести будешь. Клятвенное обещание дадено, не щадя живота своего, до последней капли крови.
Постигни истины долженствующие: ты дворянин − шею не гни. Будь честен к товарищам. Строг, но токмо справедлив к матросам. Без нужды в каюту не заколачивай. Не терпи воровства казны, спину врагу не показывай!
