Громыхание стульев, возня и благой ор в приемной: «Прочь, окаянный! Уйдёт, чертыжное семя! Держи его!» −вверг всех в замешательство. И не успели господа переглянуться, как в кабинет вломился и покатился клубок сплетённых тел; замелькали змеями казачьи ремни, вороньим цветом взмахнул подол поповской рясы.
− Прекрати-ить!! − грянул окрик контр-адмирала.
Клубок треснул и развалился надвое; фыркая и отдуваясь, с полу поднялись незваные гости.
− Вашвысокбродь! − хлопая глазами, кудахтнул было в оправдание казак.
− Молчать, дур-р-рак! Вон! Ужо ты у меня пожалеешь, дуроумный, что на свет народился! − налился яризной Щукин.
Он уже примерился хряснуть в зубы бедного вестового, но шпоры звенькнули, и того ровно ветром сдуло.
Миницкий и Преображенский если и не смеялись над растрёпанным батюшкой, то лишь из сердечной уважительности к его сану.
− Господь с вами, святой отец. Эдак ведь и шею свернуть недолго. Негоже так о себе заявлять! − виноватил командир порта.
Но отец Аристарх, переведя дух, только махнул с горечью рукой:
− Ой, мати, грех-то какой взял! Утечи шишу дал. Уж не ведаю, о чём тут вы, господа, глаголили, да токмо под оконцем сим ухо взросло.
Преображенский перемахнул через стул урядника, раму −настежь, прострелял улицу взглядом и сплюнул с досады.
На дворе желтизною растекался полдень. Вокруг была тишь да гладь: четверо служивых бойко катали напиленные чурбаны к казарме мимо соляного амбара, бабы лениво гнали скотину.
− Опять ушел, зверь! Почуял − и исчез! − Андрей стиснул от злости зубы.
Командир порта был непривычно бледен, румянец исчез, пальцы в растерянности теребили золоченую пуговицу мундира. Щукин с азиатским прищуром напоминал языческого идола.
− Вот вам и плевое дело! Обштопали, как птенцов! −в сердцах фыркнул в сторону урядника капитан. Рука его твердо легла на гарду шпаги.
* * *
В бесцветии увядающего дня они вышли на хорошо утрамбованный крепостной двор. Мягок и пахуч был залежавшийся, местами ноздрястый, снег, а весенний воздух −свеж и ломок. Шалый ветер лохматил лужи. И где-то за провиантской лавкой жалобно взревывала заблудившаяся корова, одиноко звякая боталом.
Щукин подвел господ офицеров к невысоким воротам, грубо, но ладисто сколоченным из толстого горбыля с пахучим духом сосны, пригретой солнцем.
− Осторожней, ваше высокопревосходительство, − подсуетившийся казак скрипуче отворял ворота.
Три армейские фуры, густо заляпанные весенней грязью, были укрыты мешковиной. Угадывающиеся страшные очертания бугрили холстину, пропитанную местами бурыми пятнами. Седой казак не спеша сдёрнул один крапчатый саван и отошел.
Преображенский содрогнулся. С неестественно вытянутой шеей, с набрякшим фиолетовым языком, куском мяса вывалившимся изо рта, на него таращился Мамон.
Нет, он не признал его. И только серебряное кольцо, блестевшее в ухе, да рыжие патлы подсказывали, что перед ним тот самый человек.
− Ну-с, Андрей Сергеевич, он? − глухо поинтересовался Миницкий.
Капитан подавленно кивнул.
− Эх, господин Преображенский, вот ежели б еще острым умом да проткнуть сию завесу тайны… Увы, не в силах мы переменить черед событий, − командир, заложив руки за спину, пошел прочь, повторяя: − «Нет тайны, иже не явлена будет».
− Позвольте, ваше благородие, тела парусиной прикрыть?.. Стало быть, прежде, чем в могилу спущать, −седой казак вопросительно глядел на урядника.
− Экий ты сердобольный, Семен. Земля прикроет. Поди ж, не взмерзнут, окаяхи. А парусина нам и самим сгодится.
Хмурые казаки по щелчку Щукина принялись возжать лошадей, фуры глухо и дико застучали колесами, поволокли мертвецов к неосвященным яминам, вырытым далече, за крепостной стеной.
− С дороги! Прочь, прочь! − щукинцы с молодецким посвистом подстрекали коней шпорами и неслись, будто с цепи сорвались, к закрытой дюнами бухте.
Сам урядник, ястребом сидючи на своем ражем97 жеребце, летел во главе отряда. «Только б не съехали! Я им покажу коку с соком − удавлю гнид!»
Спины лошадей знатно подопрели под седлами, когда засинела впрозелень глубокая бухта. Точено прочертились корабельные мачты, пристань вязко дыхнула дегтем, пенькой, сырым такелажем98. Водяная пыль захолодила красные лица.
Верткий ялик99, словно принюхиваясь к следу, ныряя на волнах, быстро бежал по рейду к намеченной цели. Впереди красовалась «Горгона». Изящная и грозная, как уснувшая на волнах фурия.
− Живей, живей, злыдни! − рычал Щукин. − Уйдет мериканец − с живых шкуру спущу!
И потные гребцы щерились от натуги, бугря под армяками мышцы. Однако на бриге умели не только в кости играть − приметили таможню. «Горгона» в два счета засушила якорь и вспыхнула парусами. Их снежная белизна окрасилась червонным золотом заката. С выдохшегося ялика щукинцы дружно хлестнули ружейным залпом. Но бриг ответил лишь развязным гоготом да дерзким пушечным выстрелом, коего с предостатком хватило охладить пыл урядника. Ядро со страшным гулом пролетело над головами таможенников и разбило тяжелую волну в нескольких саженях за кормой.
