Выстрел этот был произведен более для острастки, тем не менее щукинцы видели, как пираты крутнули на вертлюге100 девятифунтовую пушку и умело заколотили пробойником еще одно ядро.
Влажно заблистали лопасти весел; в сердцах матерясь, казаки спешно затабанили ход и хмуро стали разворачивать ялик. Больно и горько было смотреть на Архипа Петровича. Он в кровь искусал губы, с великой надёжей взирая на крепостную батарею. Но молчали пушки русские, сраму не ведая. Видно, млели их сторожа-дозорные, обливаясь потом у трехведерного самовара.
Покуда гром не грянет − мужик не перекрестится. Стена цитадели осенила себя пороховыми дымами, будто крестом, но поздно − пиратский бриг, срывая форштевнем101 пенистое гривье волн, стрелой уходил на восток, туда, откуда клубящийся мрак наступающей ночи бросал на российский берег пять длинных отростков, похожих на пять хищно загнутых когтей.
«Страна русских хороша только с одной стороны − со стороны кормы», − не поворачиваясь к боцману, Коллинз передал ему подзорную трубу. Глаза капитана смотрели вперед, в туманящуюся даль, в самую глубь бездонного пространства, где горизонт рассекала темно-багряная рана. Старик улыбался и был невозмутим. И никто − ни Бог, ни дьявол − не знали, что вызывало зловещую улыбку на морщинистых губах.
− Впереди добрый бой… Посмотрим, у кого больше козырей.
Наконец-то! Худо-бедно все погрузились. Для выхода «Северного Орла» из реки ожидали прилива, истомились изрядно, до зевоты, когда вахтенный заорал: «Есть прилив!» Вода в устье входила жадово, взахлеб − успевай ворочаться. Офицеры благодарили Господа: ветру дерзкого с моря не приключилось, который в Охоте производит великое и крутое волнение, спасу от которого нет. Множество судов сгинуло оттого, что не почитали должно эту опасность.
Верповались102 с полуночи сразу после Благовещения, как решил Преображенский. Мужики крестились, чтоб почин прошел без «белой шубы», то бишь густого тумана, попав в который, приходилось табанить судно. Звезды серебряной чеканки стояли ясные, головокружительные.
По стародавнему обычаю мореходов, последнему, кто провожал на берегу, подарили вещицу на счастье и дали наказ: «Свечи не забывай, ставь за нас, грешных… Прощевай!»
Шульц, бдящий за штурвалом, ладно обходил манихи103, которые не подчинялись никаким вычислениям, и все же дьявольское течение переменилось сильнее, нежели ожидали моряки. Верды, которыми тянулся «Северный Орел», ползли черепахами, и даже стреляный Шульц оказался бессилен. Фрегат прижало к ползучей мели и довольно крепко колотило зыбью. Андрей Сергеевич нервничал, но виду не подавал: коряво все начиналось, не по-людски…
Благовестом прозвучало сообщение Матвея: «Вода пала, ваше высокоблагородие. Распогодилось в устье Охоты!»
На капитанском мостике вздохнули свободнее, но вновь пришлось топтаться на месте: судно лежало теперь подбитым китом покойно, ибо под ним водицы плескалось только полтора фута. Штатским на палубу выходить дозволено не было − раздражение одно, да и опасно: матросы в работе ненароком зашибить могли.
Когда же морской горизонт лучи окрасили бледной кровью, вновь забурлил прилив, при помощи парусов стянулись с мели и вышли на глубину шести сажен.
Палыч, отправившийся до ветру, шарахаясь на юте, сорвался в рулевую дыру и больнешенько убился о крючья. Забористо ругаясь, он пробрался в кубрик104 отдышаться. Но там!.. Мать честная, хоть топор вешай: дыму − не вздохнуть. Захлебываясь от грызучего кашля, старик без стука вломился в кают-компанию и доложил господам.
Известие шокировало всех − под матросскими кубриками в крюйт-камере хоронилось до шестидесяти пяти пудов пороху! Смятение началось адово, какая-то сволочь оповестила барышень − в их каюте взыгралась истерика. Моряки комками нервов заметались по палубе. Высыпавший поутру проводить корабль народ обмер, потом выдохнул единой грудью: «Спасайся!». Секунда − и толпа с криками катнулась в животном страхе прочь.
Умывшись путом, порох удалось вытащить и складировать на спущенные по приказу Преображенского шлюпки. Они тотчас отгребли далее от парусной громады.
Зубарев с двумя матросами вскоре отыскали дюжину тюков пышущей жаром стеньги, которой по первости и приписали причину дыма. Но тут фельдшера, метавшегося в безумщине по палубе, осенило: чертов дым имел до рези знакомый запах. Ноздри щекотал приторный чад горелого картофеля. Предположение Кукушкина попало в десятку. Причиной оказии случился прогорклый дым, который из камбуза валил сквозь палубу в трюм, где, находя отверстия, тянул через двери…
Мужчины выругались, утерли пот, барышни всплакнули, нехотя успокоились; а Шилов, камбузный кок105, получил от Андрея Сергеевича форменный разнос, однако, к превеликому изумлению, кошками выдран не был. Позже кок не раз вспоминал эту историю и всегда с глубокой почтительностью вторил:
