Не удержавшись на ногах, Хаген упал на четвереньки, взметнувшаяся волна известковой пыли ударила и запорошила глаза. Он сделал вдох и поперхнулся, пополз назад, судорожно втягивая воздух, содрогаясь всем телом в попытке выхаркнуть меловую взвесь, забившую лёгкие. Почва разъезжалась, его неумолимо втягивало внутрь образовавшейся воронки. Он услышал сдавленный крик и заскулил сам, пополз на животе, извиваясь как угорь, яростно отпихиваясь ногами от ставших подвижными выступов твёрдых пород, обнажившегося скального фундамента в окружении песчаных струй.
Штанина зацепилась за острый край ветки или камня. Хаген изогнулся и дёрнул, вслепую попытался скинуть петлю или хотя бы разорвать ткань, но она оказалась чертовски прочной. Проклятье! Он бросил взгляд назад, и это было ошибкой. То, что он увидел, наполнило его первобытным ужасом, праотцом современных кошмаров, и заставило тело задёргаться ещё сильнее, отчего грунт стремительно пополз вниз, навстречу гигантской личинке муравьиного льва, составленной из облупившихся яиц. Яиц? Белесые шары настойчиво пробуривались вверх, земля вокруг них кипела и опадала, и какие-то белые, тонкие стебли — корни? пальцы? — выныривали со сверхъестественной быстротой, отбрасывая комья и булыжники.
Головы! Боже мой, это головы!
Шшш-с — свистел песчаный поток, увлекая за собой обломки досок, жестяные банки, куски фанеры и толя. В ход пошло содержимое куч, нагромождённых по обочине. Вгрызающаяся в землю рука Хагена наткнулась на короб пехотной тележки, прицеплённой к чему-то ещё. Издав натужный стон, он подтянулся, вернее, попытался подтянуться, и вся конструкция просела. Зазвенела натянувшаяся цепь.
Сейчас меня…
— Давай сюда!
Что-то мелькнуло сверху, схватило за рукав и потащило, с силой, хоть и большой, но явно недостаточной чтобы выкорчевать его из-под земли.
— Да помогай же! — в изнеможении, почти со слезами прохрипел Мориц. — Не могу!..
Хаген заработал локтями, коленями и, всё-таки нашёл выступ, относительно неподвижный, от которого и смог, наконец, оттолкнуться. Ещё, ещё! С каждым рывком он ощущал, как лопаются жилы, омерзительный щелчок, полузадушенный «тонк» басовых гитарных струн. «Я — больной зуб!» Приотворившиеся на секунду двери памяти явили давно утраченное, выпукло-полуобморочное: звяканье железных инструментов, раздражающий, с пряничным оттенком запах эфира, чувство распирания и ни с чем не сравнимое облегчение, когда укоренившиеся отростки нехотя поползли из развороченной десны.
— Быстрее, дубина!
Последнее усилие увенчалось успехом. На подламывающихся ногах они заковыляли прочь от дыры, края которой неуклонно расширялись. Хаген держался ориентира — подпрыгивающей горбатой спины, выбеленной ракушечной пылью до полной неузнаваемости. Неузнаваемый Мориц цедил неузнаваемые слова, опять этот древний язык, птичий щебет, скрежет, уханье, плеск подземных источников и много-много песка.
Засыпать значит быть засыпанным.
Всё глубже и глубже. Меловой порошок доходил уже до щиколоток. Зелёные пятна с прорезями для глаз и рта парили в невесомости, и яркие острозубые звёзды усыпали горизонт, на котором, ничуть не смущаясь присутствием двух солнц, восходила маленькая круглая луна, похожая на кнопку «стоп».
А с обратной стороны горизонта спокойный и растворенный в небесной лазури плавал Пасифик.
«Спаси нас! — взмолился Хаген. — Никто не заслужил такого. Что бы они не сделали! А я, не шпион, не солдат, не совершивший ничего дурного, разве я заслужил? Несправедливо! Несправедливо!»
Несправедливо!
Светловолосая босая женщина неторопливо прошла по гребню стены, держа в руках белый платок, свёрнутый конвертиком. Дойдя до края, повернула обратно. Её просторная одежда рябила и раздувалась от ветра, фиолетовый треугольник на груди маячил как наградной знак. В такую награду удобно целиться.
— Да вот же, вот!
Мориц тыкал пальцем куда-то вперёд. Хаген прищурился.
Здесь должны быть рельсы.
И в самом деле увидел их — закопчённые сизые полоски на тёмном полотне гравийной насыпи, игрушечные шпалы, мигающий огонёк семафора. «Далеко», — он машинально прикинул расстояние и одёрнул себя: ерунда, расстояние, как и время, не имело никакого значения.
— Ленц, — неуверенно позвал Мориц. — Эй, Петер, дружище!
Потерянный романтик стоял на краю траншеи, выкопанной прямо посреди пустыря. Это был он, его тощая, долговязая фигура со вздёрнутыми плечами — одно чуть выше другого, его комбинезон, дополненный свеоотражающими вставками — всё, что бы он ни надел, сразу начинало выглядеть как кольчуга. И всё же Хаген засомневался — обращённое к ним худое, неподвижное лицо утеряло признаки возраста и индивидуальности. Куда-то подевалась щенячья припухлость, кожа плотнее обтянула череп, впавшие глаза смотрели прямо и без выражения, без каких-либо признаков припоминания, хотя первые же слова доказали обратное.
— Я ничего не знал, — не шевеля губами, произнёс Ленц. — Мориц, веришь? Ничего.
