На открытых ремонтных площадках творилось разнузданное действо, настоящая строительная вакханалия. Как будто неистовство Территории перехлестнулось за периметр и теперь надвигалось на Траум, сводя с ума всё, что попадалось на пути. Небо затянули дымные тучи: Райх кипел как огромный котёл, экстренно наращивая мощности, перекраивая себя изнутри, чтобы соответствовать потребностям военного времени.
А как же время Пасифика?
«Оно истекает, — думал Хаген. — И окончательно истечёт, когда гигантские пневматические отбойники, лазерные ножницы и гидромолоты ударят в Стену, создавая зазор, слабое место, а сдетонированные октогеновые „свечи“ дружно скажут: прощай и до свидания…»
Здравствуй, Новый Порядок!
Автобус подбрасывало на ухабах. Объездная напоминала усложнённый гоночный трек, лавирующий между возведёнными за ночь преградами и полосатыми тумбами, отмечающими сужение трассы. Хаген приоткрыл форточку. Ветер ворвался внутрь, а вместе с ним — горсть ледяного пшена и ржавой пыли с карьера. Стало зябко, но никто не возразил, лишь сидящий впереди человек поднял воротник пальто и ссутулился, защищая шею от сквозняка.
— Дует? Закрыть?
— Нет-нет, не нужно, — сосед с готовностью повернулся боком, подарил Хагену извинительную улыбку.
У него было доброе учительское лицо со множеством мелких морщинок и глаза побитой дворняги, безропотно принимающей все тяготы собачьей жизни. Такие глаза были у Рогге.
Струна задрожала и лопнула; Хаген задышал, раздувая слипшиеся ноздри, чувствуя, как капли солёной влаги скатываются обратно в горло. Перегруз. Он отвернулся к окну, понимая, что выглядит странно, преступно, недопустимо, но и снаружи было всё то же — огненный закатный смерч и отблеск оловянной кольчужной сетки на крестах высоковольтных линий. Одна и та же мысль блуждала по замкнутой цепи, прикусывая собственный хвост.
«Безумные цветные сны», так выразился Улле. Хаген вспомнил заставку на мониторе доктора Зимы и решил — почему бы и нет? Кровавые маки и траурно-фиолетовые мальвы, кричащие фуксии, развёрстые раны пионов, сдержанно хрусткие тюльпаны — цветочные солдатики в алых киверах. Васильки и колокольчики неописуемой синевы. А над ними — прямо в них — янтарные бархатцы, тигровые, с вертикальным зрачком, анютины глазки, мотыльковый взмах, укол, укус, трепетание пульса…
— Что с вами? — вполголоса спросил сосед. — Тотен-мастер? Что-то случилось? Вы весь побелели.
— Контужен, — пояснил Хаген. — Электротравма. Взялся за оголённый провод.
***
Сестра Кленце расцеловала его в обе щеки.
— Мой бедный путник! Герр Хаген! Ах, как же вы… Что же вы…
Он прикоснулся губами к её гладкому прохладному лбу и отстранился, чувствуя себя неловко и разнеженно.
— Ну, хватит… хватит.
— Не хватит! — возразила она, но душить в объятиях перестала. — Хотите есть?
— Очень.
Он вдруг почувствовал, что ужасно голоден.
Обеденный перерыв уже закончился, столовая опустела. За окном было пасмурно, но большой свет потушили, экономии ради, оставив круглые лампы — выпуклые кнопки, торчащие из центра стола, с подставкой для соли и специй. Сумерки сгущались постепенно, подкрадываясь из углов; казалось, что стол и квадрат пола под ним стоят на островке посреди наступающего моря. Хаген взял суп и второе — овощи с мясом, и всё это проглотил, практически не жуя, запив стаканом крепкого чая. Когда он так пировал в последний раз? Перекусы, сухомятка, а потом и вовсе — точка-тире — многоточие. «Комплексный обед как миф», издательство «Айсцайт», коллективная монография.
Пока он расправлялся с десертом, подоспел Леопольд Шефер и сел напротив, треща суставами. Отворот его вельветового пиджака украшал значок академика. Из-под медной опушки ресниц тёплым ламповым блеском светились внимательные глаза. Чем-то он всё же походил на Кройцера, на его улучшенный, подвинченный и подчищенный вариант. Хаген с хлюпаньем домучивал молочное желе и размышлял, как же так получается, что его вечно окружают опрятные, безукоризненно одетые, даже импозантные люди? А ведь подобное должно притягиваться к подобному. Прямо наваждение какое-то. Проклятие юнца-подлеца.
— Мне сообщили, — застенчиво пробормотал Шефер. — Из канцелярии. И обермастер Улле, лично. Да-с, лично. Вы к нам надолго, надеюсь?
Он был великий дипломат.
— Пока не прогоните, — сказал Хаген.
Не отказал себе в удовольствии пронаблюдать, как вянут рыжие усы, и лишь потом признался:
— Должен вас покинуть через полчаса. Приехал забрать материалы. Прошу извинить — дела.
Шефер с сожалением покачал головой. Он, как никто другой, знал эту песню с бесконечно повторяющимся припевом.
— Так возьмите с собой перекусить.
— Благодарю. Мне уже завернули.
Хаген похлопал по оттопыренному правому карману, набитому до отказа.
В левом притаилось Письмо.
