Рука уже поползла к сумке с инструментами, но он одёрнул себя, мысленно грозя пальцем. Ай-яй-яй, эмпо-техник! Можно лукавить, пресмыкаться, корчить мямлю и пустое место, валять дурака перед Улле, перед лидером, но канифолить мозги самому себе — это уж последнее дело.
Чего же я боюсь? Он подошёл к одёжной груде, вытащил из кармана смятое гармошкой письмо. Разложил на столе, разгладил ладонью. Плотная бумага конверта не позволяла угадать, что скрывалось внутри — открытка или, может быть, извещение. Исписанная чернилами четвертушка — «а у нас всё по-старому и тётя Арлен передаёт привет…» Визитка.
Билет на последний рейс.
Пасифик, напомнил он себе. Я из Пасифика. Или из Хагена? Да нет, какая чушь… Всё так зыбко, но одно следует помнить кристально чётко, по-кальтовски, убеждённо, не сомневаясь ни на миг, иначе сомнут: Пасифик! Миссия провалена, но никто не виноват, задача просто не имеет решения. Ведь это нелепо — обвинять человека в том, что он не справился с задачей, которая изначально не имеет решения? Так делают в Райхе, но не дома. Нет-нет, не дома!
Я боюсь. Он посмотрел на руки — они ходили ходуном. Как глупо.
Ему представился пруд, каких не бывает в Райхе, — большая цветущая лужа прохладной воды. Световые змейки, прожилки изумруда. Детский смех и крики, зайди в воду — по щиколотки, по колени, по пояс, по горлышко…
Ещё немного. Чуточку.
На раз. На два…
Оконное стекло отразило совершенно белое, слепое лицо.
— Я — Пасифик! — произнёс Хаген, сотрясаясь от страха. Он погладил рацию, её тёплый, дышащий, шерстяной бок. Мыльная плёнка мешала смотреть, вспучиваясь в такт дыханию.
— Мама, — сказал он тихо. — Боже мой…
Подождал, пока стукнет сердце…
На раз, на два, на три…
…и вскрыл конверт.
Комментарий к Джокер
Очень красивая, по-настоящему хагенская (или кальтовская) песня, которая могла бы служить эпиграфом. Или эпилогом:
Astronaut (Астронавт): https://de.lyrsense.com/unheilig/astronaut (саму песню можно послушать прямо над переводом)
========== Das Heilige Land ==========
Он перечёл два раза и ничего не понял.
Бессмыслица. Мелкий шрифт, серые, с засечками буквы, а свет опять мигал, чадил стеклянной колбой — чахоточная лампочка готовилась испустить дух. Теперь бомбили над Тиргартеном, но создавалось ощущение, что они везде — «Ланкастеры» и «Галифаксы» и великан с молотом наперевес, вышагивающий по Унтер-ден-Линден в подкованных громом сапожищах.
— А вы не читайте! — посоветовала фрау Кленцель. Сама она не распечатывала корреспонденцию с тех пор, как получила извещение о смерти сына. — Послушайте старую, умную женщину. Стоит ли портить зрение?
Удар за ударом. Как близко! Маленькая квартира сотрясалась от взрывов: в буфете звенела посуда, а драгоценный ангелок из мейсенского фарфора опасно приблизился к краю полки. Всё вдребезги, ничего не жалко. Он глядел на свои ладони, озарённые бледным лиловым светом, и видел, как шевелятся линии, образуя развилку, разлом, ветвление.
По щиколотки…
От её жакета пахло спиртом, пахло лекарствами — чудесный, свежий запах, как после грозы с дождём, — он вдыхал и не мог надышаться. Мутная вода несла барашки пены. «Разверни», — шепнула она, и они завозились вместе, срывая обёрточную бумагу. Внутри оказались круглые наручные часы на кожаном ремешке. Он затаил дыхание и рассмеялся, когда секундная стрелка тронулась с места и побежала…
По колени…
— Я видела вас с девушкой. Симпатичной девушкой.
— Это фройляйн Глаубер. Моя коллега.
— Не теряйте времени. — Проворные пальцы в пятнах от старческой гречки и никотина тасовали карты, отгибая уголок. — Не зевайте. Хватайте и целуйте прямо в губы. Так, что у нас? Падающая башня. Не читайте. Глупый мальчик. Зачем вы прочитали?
— Меня вызывают, — объяснил он и получил в ответ:
— Вызывают — а вы не ходите. Ходить стоит только, если призовёт Отец наш Небесный… Но это же не он?
«Почти, — подумал он. — Совсем нет. Наоборот».
Внезапно свет погас. Стало темно и тесно, как в гробу. Чиркнула спичка, — но лишь сгустила мрак: заколыхались бородавчатые ведьмины подбородки, забегали зайчики по стене.
— Ой, ой, глупый мальчик. Глядите — дама пик. Мир сошёл с ума. Но что ж теперь — не жить?
«Хватайте и целуйте». Его губы разъехались сами, и пусть повестка сулила крупные неприятности, пусть рокочущий великан выплясывал уже на Курфюрстендамм, он вдруг почувствовал, насколько он здоров, насколько счастлив.
Это сон? Ну и пусть!
Раскатистое эхо долетало будто из пропасти. Все звуки и цвета были смазаны в один неуклонно расширяющийся, дрожащий цветной слюнкой пузырь, но одно он знал твёрдо и упивался этим знанием, запуская волны эхолота в беззвёздную чёрную глубь.
Я — Йорген. Я — Йорген.
Я —…
***
— Йорген Хаген? Из Хагена?
Их было трое, Святая Троица, но в первую очередь он подумал о трибунальной тройке. И тут же распался, утроился сам — наблюдатель, наблюдатель за наблюдателем и оцепеневший лунный человечек, сжимающий кулаки и челюсти до скрипа в пружинах.
