Они уходили дальше.
Раз и два. Шаг вперёд — два назад… Отрывистая болтовня не смолкает. Возможно, прямо по курсу им встретится поезд — а может, велосипед, или воздушный корабль — готовый единым духом перетащить их из скотского мрака в уютный полдень гостиной. Флеш! Ставлю сто! Их мысли заняты меланхоличным осенним ландшафтом: жёлтое золото виноградников; насмешливое речное эхо повторяет крик плотогона; поздно, как поздно; терпкий запах лука, и ваксы, домашнего пирога, над зарослями вьются стрижи, а в маленьких кухнях женщины промакивают глаза и щиплют передники: тс-с-с! не стоит тревожить женские уши!
— Всё было, как было, и я ни о чём не жа…
Плюм!
Сразу две ладони спикировали крест-накрест, наглухо запечатав болтливый рот.
— Закройся, ты, задница! — взмолился Краузе, озираясь. — Держи свои пять марок, только уймись. Сожри их — и замолчи, ради Бога!
***
Океан был уже близко.
В каких-нибудь пятистах метрах отсюда, хотя пока об этом приходилось лишь догадываться. Восходящий холм закрывал вид на скошенный берег, со всех сторон накрытый галькой, а ближе — песком. Стеклянная гладь воды с призывной размеренностью шуршала вдали. Хаген чувствовал минеральный запах, успокоительный холодок, обманчиво светлый, пока щепка не опустится ниже: свет преломлялся о плоскость и уходил вверх. Внизу поджидала бездна.
Без будущего. Но главное — без прошлого.
А зачем камню прошлое?
«Я ни о чём не жалею» — подумал он. Но правда ли? Теперь он знал больше, приумножая собственные печали, и сожалел о многом, а прежде всего — о том, что не курит. Рубиновый огонёк в темноте, признак человечьего быта. Курящий недосягаем для преследователя, разве не так записано в книгах?
А если не так, то стоило записать.
— Йорген, остановитесь!
Метель хлестнула его по глазам, принуждая перевести дыхание. Сзади, из долины, уже доносился рокот — стрекочущий шум вертолёта? Ах, нет, снегоцикла! — и с каждой секундой он становился всё ближе.
Хаген побежал.
Прямо на бегу он сбросил куртку и вскрикнул, когда в промокшее тело впились иззубренные багры. Ах, дьявол-твою географию! Когда он плюхнет в воду, ощущение будет таким же, нет, куда более жестким — арктика, лёд! Прыгающие звёзды. Вайнахтсман гнал напрямую, сквозь все заторы, не обращая внимания на ветки, рубящие по шлему.
Кровь в ушах гремела и клокотала. Хаген слышал фанфары, зовущие победителя; гаревая дорожка изгибалась книзу мёртвой петлёй.
Ф-фух.
Дорога сделалась круче, а ноги месили снег вхолостую. Хаген натужился, рванулся — и упал. Закрутившись угрем в последнем усилии, он ещё успел увидеть: сараи, столб; синие прямоугольники смешались с белыми линиями; поворот — серая степь, провода, а прямо над ними — сокрушительная мощь антенного поля. Телескопические треноги размашисто целились в бриллиантовый небесный чертог. «Астролябия, — произнёс задыхающийся голос. — Ух ты, Господи, до чего красиво!» Увидеть и умереть. Но как умереть, если колючий терновник окутал бёдра и вознамерился дотянуться до сердца?
Маячок. Отравил. Не успеть.
Всхлипывая от отчаяния, Хаген перевернулся и, как большой жук, пополз вверх, стараясь достичь бетонных опор ближайшей радиовышки. В магазине «Хенкера» оставался один патрон. Может быть, даже два. «Буду ли я стрелять?» Ладонь зацепила твёрдое, пальцы сорвались, ободрав костяшки: чёртова опора была шершавой как пемза.
— Йорген.
Снегоцикл чихнул и заглох.
В тишине было слышно, как сыплется снег. Мягко чвакнули кожаные подошвы. Хаген завозился, судорожно разворачиваясь, хватая себя за пояс и задыхаясь от холода, текущего по лицу, по груди, за шиворот, между ног и в промежность. «Я всё равно не стану стрелять». Он, наконец, упал на спину и замер, томительно наблюдая за приближением тени, с этого ракурса выглядевшей просто гигантской.
— Вы идиот, — сказал доктор Зима.
***
Багровеющий рассвет расползался по низкому небу, проглядывая в сквозистом мареве туч. Ветер шевелил лестницы, хлопал флагами на фасадах. Откуда они взялись, эти флаги? И остальное — перекосившиеся будки, люки, пакгаузы, побитые свинцовой молью станционные домики, и, наконец, сама станция — заметённый снегом перрон, краем своим упирающийся в двухэтажное вокзальное здание.
На путях стояли вагоны.
— Альтенвальд, — пояснил доктор Зима. — Всегда хотел стать машинистом автомотрисы.
Хаген кивнул.
Теперь он был тихим, любо-дорого посмотреть. Не то, что раньше. Выворачиваясь из захвата, он ещё нашёл в себе силы на ноту протеста — целый хор соловьиных сил! — но этот вопль был последним. Доктор Зима терпеливо дождался, когда соль-диез займёт подобающее место на решётке нотного стана, а потом нагнулся и поднял его как младенца — под мышки и под коленки; в таком виде утёкший груз был транспортирован в салон чёрного «хорьха», припаркованного неподалеку.
Ш-шурп — шуршали колёса. — Ш-шурп…
— Мой Райх, — тихо бормотало чудовище. — Мой…
