Он с облегчением увидел, что обстановка не пострадала. Старое пианино — громоздкое эстрадное страшилище из крашеных досок, даже без крышки. Но тем не менее, это было лучше, чем ничего. А вот и стул! Хаген подтянул его ногой и осторожно, с опаской, сел — ножка скрипнула, но выдержала.
Чёрно-белые клавиши, впрочем, выглядели как всегда.
Кто сказал «не сработает»? Ещё как сработает! Меа кульпа, если хочешь, я знаю ещё слова, только позволь соединить несоединимое, все эти контакты, уж я-то помню, что человек устроен сложно, но проводки — вот они: страх, любовь, голод — особенно голод. Обезьяна. Плотоядная обезьяна. Ладно, пусть — только вот куда запропастился паяльник? Как я буду чинить весь этот развал без паяльника? Без инструкции, без мудрого совета со стороны? Со стороны всегда мудрее, и так легко отдавать приказания…
Так о чём я?
Аккорд прозвучал задушенно. Что-то брямкнуло внутри, и клавиша стукнула с отвратительным деревянным звуком ломающихся черепов. Не работает. Ничего не работает в этом гиблом месте! Сжечь или сдать внаём.
Начальник, прикорнув у стола, дремал. В черных слипшихся волосах Хаген заметил полосы седины, похожие на ленты жжёного сахара. Услышав хруст бумаги, он вздрогнул, поднял голову:
— Йорген?
Дрожащий свет прожектора проник через ажурный вырез штор (Марихен называла их тюлем) и рассыпался по стене, обозначая угол географической карты и полочку с книгами. Отвесная тень отрезала голову фюреру на портрете, ниже висел отрывной календарь. Жёсткое, худое лицо с прямым носом проступало в темноте частями, безглазо и немо, как афиша в кинотеатре.
— Сколько вам лет?
— Двадцать три.
— Двадцать три, — задумчиво повторил людоед. — Возраст мужчины. Но вы лукавите, — он вдруг оживился. — Вам было двадцать три, когда вы приехали. Сейчас вам…
— Это имеет значение?
— Нет, — сказал человек в белом халате. — Это имело значение два дня назад. Увы, союзники закупорили все крысиные тропы. А в Аргентине, наверное, тепло.
— Наверное.
— Что это с вами, Йорген? Вам страшно?
— Да.
— Я эвакуировал бумаги, но не людей. Желаете спросить, почему?
— Теперь уже нет, — возразил Хаген. — Не имеет значения. Вы же всех нас взорвёте. Ради идеи, ради фюрера… Нет, извините, ради науки и собственного эго, раздутого до размеров земного шара. Союзники вздёрнут всех, кроме вас. У вас будет прекрасная могила, герр гаупштурмфюрер, как у древнего фараона. Рабы и наложницы, хранители очага, писцы, и воины…
— И техник, — сказал начальник, в его глазах что-то блеснуло.
— И техник.
Они помолчали. Кувалда молотила всё чаще, звонче — теперь уже со стороны лагеря: там расстреливали заключенных. На севере и к востоку нарастал глухой, чугунный гул. Полоса прожектора вспорола географический лист, добравшись до Африки с её слонами, саваннами, страусами и бритоголовыми смешными аборигенами, пропитанными солнцем как эбеновые статуэтки.
«О чём я думаю?» Он плыл по глубоководной реке и в водовороте течения мелькали лица, воспоминания, обрывки фантиков — и серый змей, сотканный из бинтов и окровавленных тряпок.
— Вы же хотели стать мучеником.
— Я хотел стать человеком, — сказал Хаген. — Жаль, что не вышло.
Он поднялся со стула, подошёл к выходу и распахнул дверь, заколебавшись на пороге — тень за его спиной вскинула руку. Он шагнул вниз, в яркую черноту, в которой важно шагали страусы, и тётя Лотти нарезала хлеб, прижимая буханку к обвисшей груди, и снег падал так медленно, что свечи Адвента взметнулись и стали прямо, и между ними осветилось лицо — все эти лица, Господи, эти родные, бессмертные лица, которых так не хватает…
========== Обнуление ==========
Spielzeugmann!
Куклу дёргают за ниточки — она пляшет.
Снаружи разгорался рассвет — а он лежал в темноте чулана, глубоко и часто дыша.
«Скоро я буду мёртв», — сказал он себе. Прислушался — и повторил уже вслух, громче, с окончательной и полной определённостью:
— Я буду мёртв. Скоро.
***
Где она — зона науки и шахматных пледов? Счастливая эпоха безналичных расчётов?
В Коричневом доме царило мрачное запустение.
Сумеречный туман тянулся из подвала сквозь щели, доверху наполняя собой прихожую. Потемневшие дубовые своды впитали его, как ранее — запах серы и аммиака; от клеевой пропитки дивана веяло псиной. Стоящий у изголовья журнальный столик у изголовья почти согнулся под кипой пожелтевших газет. Хозяин не потрудился включить ночник, но Хаген без усилия воспроизвёл в уме эту лаконичную обстановку в разрезе стереометрии, провёл необходимые оси, перемножил — и получил картинку двери.
Дверь, ключ, замок. Всё так же далеко, как Пасифик.
Крупяная позёмка стучала по тротуарным плитам, шуршала листьями. Решётка ворот поскрипывала, как флюгер, мерно вращаясь туда-сюда. Подставка для зонтиков! Из вазы выглядывала голова чёртика с высунутым языком, костяная рука-чесалка — бессмыслица, отвратительная — кошмарно дикая вещь. Сколько их здесь ещё — уродливых, страшных вещей?
Достаточно. Я в Доме Боли.
