— В «Миттельверк» выпускали Фау. Но эта лаборатория не обслуживала ни завод, ни концлагерь. Это опытный блок. Вы же понимаете, кого мы достали?
— Я не знаю, каким был этот человек. И вы не знаете.
Лейтенант искоса взглянул на маленькую, решительную женщину, от гнева растерявшую значительную часть своей миловидности. Вздохнул.
— Ну, пойдёмте.
По запруженным коридорам чёрным от копоти они протискивались боком, уворачиваясь от рук и расспросов. Тяжелораненые наблюдали молча. Здесь были те, кого привезли из «Доры» и большая часть пострадала при налете освободительной авиации. «Если ты процитируешь что-нибудь из Вергилия, я спрошу, почему вы бомбили бараки». Но лейтенант молчал. Наверное, всё ещё переваривал ослепительное зрелище её фанни-бамп.
***
«Solus, — думает она, завидев полуоткрытую дверь. — Sole, solus, solum. Что это означает, solus?»
И тотчас забывает об этом.
Точка её обзора вбирает россыпь кусков, и захлебнувшаяся тишина за спиной не лучший пример, как меловые щёки Веры Гловач, игла, на которой застыла капля, и судорожная смятость постели, смятость звука, смятость лица, вкрученного внутрь себя, вопиющего о преступлении.
Что ты сделала?
Она бросается к койке, закрывая, выталкивая собой Веру.
«Что происходит?» — спрашивает лейтенант. «Skurwysyn!» — стонет женщина, пряча дрожащую руку. У ножки кровати блестит ампула, точным ударом туфли Марта пинает её в тень.
— Отойдите!
От земли поднимается холод. Он охватывает людей, замерших в оцепенении. Точно заснувших в немом и пристальном взгляде на бедную раковину, solum, приотрывшую последние створки. Существо не видит, оно хочет дышать. Жабры бьются и раскрываются, исторгая синеватую пену. Этот корабль тонет на суше, беззвучно подавая сигнал, который Марта слышит не ушами, но сердцем — пронзительный детский крик, запечатлевший боль и ужас всех живых существ.
— Помогите ему!
Но переборки сломаны.
Пространство чрезвычайно забито. Трюмы тянут на дно. Летучие пузырьки кислорода вбирают остаток неба, отражения слишком малы, да и чьё это отражение? Чья рука вцепилась в скользкую стену?
— Кончено?
Да…
— Да.
Рёв шторма становится глуше, затихает. Сомнительный призрак тает в аквамариновой дымке, пронизанной горстью света как бутылочное стекло. Последний вал моря поворачивает тело, уже ставшее мягким. Марта подходит к нему, берёт простыню и бережно, очень бережно накрывает до плеч.
А потом и выше.
Комментарий к Обнуление
Spielzeugmann — марионетка (нем.)
Skurwysyn! — ублюдок! (пол.)
Solus — только, единственный; solum — одинокий; sole — солнце (лат.)
========== Эпилог: Neumann ==========
Он открывает глаза посреди яркого дня.
Яркость пестрит и множится: щебет, и голубое, и желтое перепрыгивают, перепархивают с ветки на ветку. Что-то случилось? Если бы вспомнить… Многократные ромбы движутся, повторяя узор листвы — хотя здесь нет ни листвы, ни веток, кажется, что они всё-таки есть.
Хотя спросонья впечатления могут и обмануть. Так гудит ветер. Мышцы пружинят, а белые бугры под одеялом — должно быть, колени. Хорошо иметь колени. Когда буря стегает скалы, а чайки наперебой выкликают дождь, уже накипающий на горизонте. Прорвать плёнку слабости, и устремиться вверх, взбивая буруны — бр-р-рум, в кипенно белом: бр-рум-бру-ум…
Морские черти! Право руля.
***
Но ярче всего и стремительнее — прикосновение солнца!
Для кого-то его нажатие отозвалось бы невыносимой резью. Алая сочность света проникает в окно, обливая чёрные, словно заново окрашенные ячейки решётки. Это всего лишь две кавычки, соединённые пломбой. Стреловидный клин и вертикаль, расположенная так прямо, что сперва и не понятно, где завершается чугунное литьё и начинается чужая ладонь.
— Ага! — хрипловатый голос.
Фигура у окна тонка и обрывиста. Поза создает впечатление ожидания. Но ожидания очень чуткого — стоит пружинам матраца скрипнуть, как быстрый силуэт перемещается ниже; лежащий видит лицо с большим ртом и губами, плотно сжатыми от напряжения.
Он садится на край кровати.
— Больно?
Видимо, в этом слове заключён какой-то особый смысл. Проснувшийся был бы рад помочь, но тело ещё не повинуется ему в должной степени и всё, что он может — это ответить улыбкой.
И мигом — вжиг! — молния, ослепительно синим:
— Как-как? Ещё раз. А ну?
Улыбка.
— Жарко, а будет ещё жарче, — уголок рта вздёрнулся, и складка на щеке стала явнее. — Так думает каждый, но иногда ошибается…
Он прищурился.
— Как вас зовут? Меня зовут Айзек, а как твоё имя? Как зовут тебя?
— Я не знаю, — сказал проснувшийся.
Это была правда.
Наступающий день и впрямь обещал быть жарким, но пока золотистые полосы еще проникали в структуру ткани медленно, как мёд смешивается с молоком. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, и кожа в отогнутом уголке напоминала печёный хлеб, слегка зачерствевший, подгорелый по краю. Мужчина сидел близко. Когда ищущие пальцы коснулись его, он не отодвинулся, только вздёрнул подбородок и прикрыл глаза, как волк, тоскливо следящий за лунным бликом.
— Ер-рунда. Но я рад, даже и так… всё равно…
