— Боже, какой дурак! — воскликнул он с ужасом, возвращаясь в реальность, в звенящий медью Траум, к зубчатым колёсам и адвент-календарю. — Семь дней! Но как же быть с оружием? Нам обязательно нужно какое-нибудь… О-о, — застонал он, понимая. — В самом деле. Вы — мы — никогда ни с кем не воевали, откуда же может взяться оружие. Мы и не думали о нём раньше — зачем? Но сейчас, когда оно так необходимо…
— Территория…
— Верно! — он ударил себя по лбу. — Я кретин. Почему, с какой стати я решил, что она способна вам навредить? Вы и не откупались, просто давали Райху всё необходимое. Территория почему-то хочет ранить меня, но есть письмо, раз за разом мне стараются передать письмо, а я никак не могу его получить, потому что в затылок всегда кто-то целится. Но я всё же возьму его, завтра, обещаю! И тогда станет ясно, что я должен делать.
— Бедный мой Йорни. Бедный маленький Йорген…
— Да ладно, — успокоил он, — всё не так уж страшно. Не терплю драм. Завтра я добуду письмо, прочитаю и пойму, сможет ли что-нибудь на Территории спасти нас. А если нет, я всегда могу взять пистолет и выстрелить в Лидера… и в Улле… и в Рупрехта… и… ладно, это будет запасной план. Не волнуйся, я не подведу! Я так мучился, думая, что подвёл нас… тебя! Мне так хотелось, чтобы ты мной гордилась!
— Я горжусь…
Ветерок-полувздох в ракушку ладони. Он видел её, такую маленькую, сгорбившуюся девочку-женщину, в ореоле ласковых солнечных лучей — это же Пасифик! — и озерца слёз, так и не выплеснувшихся из берегов надежды.
— Только не плачь! — затараторил он, делая весёлое лицо, хватаясь одной рукой за волосы, а другой вцепляясь в динамик, словно желая дотянуться до неё, старательно зажимающей рот, чтобы подавить всхлипыванья. — Пожалуйста, не плачь! Всё нормально. У меня есть план, даже два плана! И я скоро вернусь. Пока не знаю, как, но скоро узнаю, я чувствую, и у меня всё хорошо, я же ещё жив, то есть…
Голос отдалялся, само собой, ведь Луна, перемещаясь к Апогею, уносила с собой самое важное, то, что он хотел бы, но не мог сохранить. Проклятая кальтовская необходимость! Из наушников ещё доносился шёпот — Хаген не мог разобрать слов, но что-то нежное, воркующе-тревожное, и тогда он тоже, забыв о том, что взрослый, о том, что официальное лицо, начал шептать в микрофон какой-то вздор, сплошные гласные, беспомощную морзянку — в ночь, в пустоту, вслед исчезающему маяку… либе-лебен-лебенсборн… куда же ты, не уходи, не покидай меня… неужели уже? Неужели пора? Ведь не подготовился ещё, так многого не увидел, не почувствовал, не понял, едва лишь стала брезжить розовая пыль рассвета на кромке век, ведь нельзя же сейчас прервать, именно сейчас, когда так мягка и тяжела подушка, когда самый чудный, самый волшебный…
— Не уходи, — сказал он низким, осипшим, неузнаваемым, умоляющим голосом. — Пожалуйста, не уходи!
Сквозняк шевелил отросшие перья волос на макушке, гладил по плечам, утирал остатки слёз… Всё, мой милый Августин. Всё прошло.
Он вытер мокрые щёки.
Аккуратно разобрал по модулям свой занятный конструктор, поместил его в чемоданчик. Вынув душу, упаковал её рядом со складной антенной.
Наложил грим. Навёл лоск.
И в мгновение ока превратился в тотен-мастера с глянцевой обложки «Унзеркампф».
***
Партийная вечеринка начиналась в шесть.
Когда компактная машина задом вписалась в махонький квадратик между пуленепробиваемыми гробами райхслейтеров, танцующие цифры на электронных часах встали в позу пять-сорок пять. Ну, естественно.
Раз, и два, и три… на последнем, четвёртом, такте все грани были собраны, развёрнуты, состыкованы уголок к уголку, рунные побрякушки разглажены и отсортированы по ранжиру, начищен козырёк новой фуражки, а значит, уже можно было вылезать из тёплой, уютной берлоги, чтобы встретиться лицом к лицу с кирпично-ржавым монолитом, окаймлённым невысокой стеной с контрфорсами и неизменной колючей проволокой, обнимающей натыканные по верху вертикальные штыри подобием вьюнка.
Штайнбрух-хаус. От дома одно название. То был замок-крепость, в миниатюре, но вполне настоящий, с уходящими ввысь каменными башнями — главной, со ступенчатой треугольной крышей, и сторожевой — приземлённой, с открытой платформой наверху, окруженной ровными кирпичными столбиками. Узкие квадратные окна позволяли обозревать окрестности и скрытый от чужих глаз Штайнплац, на котором производилась казнь привилегированных заключённых.
Хаген вслепую поправил фуражку, щёлкнул по фибровому козырьку.
— Внушителен?
— Само великолепие, — отозвалась Илзе, поднимая стекло, чтобы защитить кресло от дождевых брызг. — Бегите под крышу.
— Сейчас.
Он медлил. Сизые конвейерные ленты, застлавшие небо, неторопливо волочили облачные комья. Воздушный корабль, завороживший Кальта, был уже далеко, выпал снегом и градом где-нибудь на полпути к столице.
