Пьер терпеть не мог чрезмерной заботливости о нём, особенно заботливости Сарры. Такая толстуха! Он постарался избежать продолжения разговора. Госпожа Мейер сконфузилась и дала отбой. От всего этого осталась лишь тяжёлая и раздражающая неловкость. Но, разумеется, то, что Сарра не успела досказать Пьеру Меркадье, она сказала своему мужу, и на следующий день Жорж возобновил прерванный разговор как раз с того самого места, на котором остановилась Сарра. Да что им надо? Что они всё вертятся вокруг да около? С Мейером Пьер чувствует себя свободнее, тем более, что если Мейер приходил в разговорчивое настроение, он не прочь был пригласить Пьера в кафе на площади Перейр. Это немножко напоминало прежние дни, когда они учительствовали вместе в лицее. Только Пьер уже не пил теперь абсента, а смородиновую наливку.
— Меркадье, когда вы оставили семью, вопрос стоял иначе, — вы тогда были моложе… Некоторые чувства не являются необходимыми для мужчины в цвете лет… Но позднее, чем он заполнит жизнь? О жене вашей я не говорю… Я виделся с ней однажды, когда вы были в Египте… Я считал, что из чувства человечности должен сообщить ей о вас… Ну, так я вас понимаю, Меркадье…
В кафе, полном лишь наполовину, иначе говоря полупустом, сидели за столиками какие-то потрёпанные личности, всё народ пожилой, — только одна молодая парочка, держась за руки, ворковала в уголке. Некоторые играли в карты, другие писали письма. У всех этих людей, вероятно, был семейный очаг, как говорится. Меркадье пожал плечами.
— Меркадье, я же не говорю вам о семейном очаге… Но дети… малыши… Скажите, вы думаете иногда о своём внуке? Ему скоро исполнится пять лет…
Ах, вот он куда клонит! Поразительно, — у Мейера какая-то потребность ежегодно сообщать ему, что вот, мол, мальчугану исполнилось три года, четыре, пять… Ну, в будущем году будет шесть… если только он не схватит скарлатину… Мейер всё не может примириться с мыслью, что у старика, имеющего внука, может и не быть чувств любящего дедушки. Хотя он этого внука никогда не видел.
— Да ведь в этом всё и дело! А если бы вы посмотрели на него, Меркадье? Только разок!
Положительно, соблазны, предназначенные для старческого возраста, не очень-то сильны. Значит, ничего более интересного вы не можете мне предложить? Всё о том же внуке завела разговор в кино и старуха Мейер. Уверен ли Пьер, что он без малейшего волнения мог бы смотреть на плоть от плоти своей, на сына своего сына? Ведь это мальчик, правда? Неужели Пьеру на него наплевать? «А разве это совершенно ненормально?» — «Право, уж и не знаю». Любовь к детям — такая же страсть, как и другие страсти. Или она есть у человека, или её нет. Вполне доказано, что любой порок развивается лишь после того как его изведают и дадут ему волю. Есть чувства, испытывать которые Пьер никогда себе не позволял. Однако у него остались странные воспоминания о смерти первого его ребёнка… в Даксе. Все образы, относящиеся к тому времени, стёрлись, стали такими смутными, расплывчатыми, да и в нём самом ничего не осталось от того человека, который почти двадцать четыре года тому назад в отчаянии стоял на кладбище… Ничего не осталось… даже воспоминаний.
Почему это Мейеры всё говорят о его жизни? Что они знают о ней? Они воображают, будто его жизнь — это школа Робинеля, почтенное семейство Мейеров с разговорами о поносах их милых деточек да посещения кино на улице Демур в обществе старухи мамаши… Пьер подумал о тех тайнах, которые он носит в себе: воспоминания быстро промелькнувшего прошлого. Картины природы, лица людей — всё это имело значение лишь для него одного. Его жизнь! Он подумал о «Ласточках», о Люлю, о старухе Доре и язвительно усмехнулся. Мейеры не подозревают о «Ласточках». И вдруг у него мороз пробежал по коже. Пришла мысль, что в конце концов «Ласточки», Дора, — вот в чём его жизнь… Так… видно черносмородиновая ему не годится… пробуждает в нём сентиментальность… А кому какое дело, в чём его жизнь, — в том или в этом? Ходит он каждый день в «Ласточки» и будет ходить, раз ему это нравится… Кто ему запретит?..
— Видите ли, Мейер, я всегда был в стороне от жизни или вне жизни… вернее, от того, что другие называют жизнью… Выражение нелепое, но для того чтобы вы меня лучше поняли, я попробую прибегнуть к установившейся терминологии… Люди наводят луч фонаря на какой-нибудь определённый образ жизни и говорят: вот это действительно жизнь… а всё остальное… Остальное для вас, Мейер, в счёт не идёт… и никогда не шло. …Но если вы немного передвинете фонарь и направите свет на вашу собственную жизнь, что от неё останется? Ну вот, побывайте в воскресенье в любом месте, где люди, ведущие обыкновенную, нормальную жизнь, делают отчаянные попытки повеселиться в немногие часы свободы, которыми они располагают… Вы там найдёте стократно, тысячекратно повторённую карикатуру на вас самого и на ваше семейство, — на лицах то же выражение скуки и обманутой надежды… Ах, я вовсе не хочу вас обескураживать, но…
