Устройство номеров на третьем этаже такое же, как на втором: в квартире сняты входные двери, так что на площадку выходит коридор с пятью комнатами, которые обращены окнами — одни на улицу, другие во двор. Слева на площадке дверь в маленькую комнатку, не относящуюся к номерам.
Но на четвёртом, пятом и шестом этажах помещения уже обретали свой прежний характер настоящих квартир. На четвёртом этаже жили сами хозяева, а на пятом — семейство Манеску, самые важные жильцы (эти дамы платили за пансион девятьсот франков в месяц). На шестом этаже квартира сдавалась как в обычном доходном доме, её снимали какие-то провинциалы, редко бывавшие в Париже, но комната, выходившая на ту же лестничную площадку, им не принадлежала.
На лестнице лежала бежевая ковровая дорожка с красной каймой, подчёркнутой чёрной полоской. Придерживали дорожку медные прутья. Стены были обтянуты поддельной тиснёной кожей коричневого цвета, с позолоченными, но уже облезлыми геральдическими лилиями. Двери номеров были чёрные, с медными ручками и звонками, — их нужно было дёргать не за шнурок, а за медную шишку, которая торчала из стены в плоской чашечке, состоявшей из концентрических кругов. Все звонки издавали приблизительно одинаковый негромкий звук, как будто вдали с деликатным звяканьем разбиваются какие-то драгоценные хрустальные вазочки.
Звонки, проведённые из комнат, звенели властно. И как только они раздавались, внизу, у подножья лестницы, на доске, вставленной в полированную дубовую раму, выскакивал номер жильца, вызывавшего звонком прислугу. За большим стеклом в четыре ряда размещены были номера комнат четырёх этажей. На чёрном таинственном фоне. Жанно готов был подолгу стоять перед этой доской, гадая, какой номер засветится на чёрном фоне. Софи не любила этой игры: слишком мало движений. Зато Жанно любил всё, что давало ему повод помечтать. Он держал также пари: выскочит десятка, обязательно десятка, и ни за что на свете не отошёл бы от доски, пока не позвонит кто-нибудь из жильцов. Выскочила тройка. Проиграл.
Однажды Жанно объяснил эту игру тёте Жанне, и тётя Жанна сказала, что Жанно играет в лошадки. Почему в лошадки? От этого таинственность игры ещё увеличилась, и, стоя перед чёрной доской, Жанно воображал, что через стены бегут, бегут маленькие лошадки и держат в зубах разные номера. Жилец нажимает кнопку звонка у себя в комнате, и лошадка, приставленная к этой комнате, мчится вниз с чёрным номером, написанным на целлулоидной карточке.
И тут происходили скачки, — когда звонили двум лошадкам сразу. Которая из них примчится первой, пронесясь стрелой за поддельной тиснёной кожей и цветами лилий. В воображении Жанно лошадки были разные: на втором этаже — совершенно белые, на третьем — гнедые, на четвёртом (где жил сам Жанно) — рыжие, на пятом, у дам Манеску, — вороные.
А как хорошо было бы проскакать в костюме жокея на одной из этих лошадок, ну, например, на рыжей! Но так не бывает. Приходилось только воображать, как лошадки мчатся по всем этажам до самого низу, пробегая в толще стены. Там, наверно, совсем, совсем темно. Ничего не видно. Как же лошадки там бегут? А вдруг в темноте ошибутся и спутают дорогу? Вот умора-то! И Жанно хохотал, хохотал от души. А только этого не случалось, лошадки были ужасно хитрые и отлично выдрессированы. Они никогда не ошибались, не перепутывали номера, приносили их куда следует, убегали обратно и опять мчались в стене.
Иногда, если долго никто не звонил, слышно было, как они бешеным галопом носятся в толще стены. Должно быть, играли между собой, скакали наперегонки, выделывали всякие штуки. Леонтина утверждала, что это бегают мыши. Но Леонтина сама не знает, что говорит, и к тому же слышать не хочет про маленьких лошадок, не верит, смеётся. Подумайте, Леонтина воображает, будто она знает больше, чем тётя Жанна, — её хозяйка. Жанно решил не вступать в спор с Леонтиной. И с лакеем тоже решил не спорить — с тем самым человеком, который ужасно ругался, когда на чёрной доске выскакивал номерок. Уж он-то нещадно хлестал бы хлыстом бедных маленьких лошадок!
Слуги — совсем особые существа. Так говорит папа, а тётя Жанна и бабушка вполне с ним на этот счёт согласны. Все твердили, что слуги не такие люди, как господа. Впрочем, Жанно и сам это заметил: ведь господа не носят фартуков. А разве барыни носят чепчики, как Леонтина?
Жанно показалось просто уморительным, что бабушка стала бы вдруг носить чепец. На него напал непреодолимый смех, когда он представил себе, как бабушка в фартуке и чепце стоит на табуретке и моет окно.
— Что этот мальчишка смеётся, да ещё сам с собой? — сказала тётя Жанна. — Опять сочиняет какие-нибудь глупости!
Жанно стал оправдываться.
— Я думал про бабушку, как она стоит на табуретке в чепце и фартуке и моет окно.
— Нет, право, мальчишка чересчур уж глуп! И, по-твоему, это смешно? Воображаю, что это будет, когда ты вырастешь!
