— Бункер получился — просто на загляденье.
— Точно. Если не знаешь, ни за что не заметишь…
Я уже говорил: укрытие в автомастерской Арсен соорудил на пять баллов. Как будто его где-то специально этому обучали. Шарип показал его мне, когда докладывал обстановку, но сейчас я специально обратил на это внимание.
Итак, по обстановке мы разобрались. Теперь самое время разобраться с пленными и нужно побыстрее отчаливать, пока город ещё не проснулся.
Бойцы Шарипа отодвинули в сторону верстак, подняли плиту, обнажив чёрный зев выложенного кирпичом колодца. Наши даги смотрят на творение Арсена угрюмо, с тоскливой обречённостью. Не хотят в дыру. Они опытные, родились на Кавказе и знают: если сажают под землю, значит, будут держать долго. Судя по их взглядам, они бы не прочь опять в багажнике поваляться, только бы не лезть в это прекрасное укрытие.
— Сам делал, Арсен?
— Сам. Ну, помогали, конечно… Но в основном всё сам.
— Сколько работаю, в первый раз вижу такое. Золотые руки у тебя, Арсен!
— Угу…
Арсен на похвалу не ведётся. Изобразил подобие улыбки, но по-прежнему напряжён, всем своим видом показывает: вам здесь не рады, убирайтесь побыстрее!
Это неправильно. Никто не заставляет мою «связь» лобызать мне ноги, взрываться на городской площади или, паче того, добровольно класть ко мне в постель своих дочерей.
Но вот так себя вести он точно не должен. Как это «так»? А как ведёт себя нормальный горец, когда к нему без спросу вламывается гяур, которого он по каким-то причинам не может убить или выгнать, и начинает распоряжаться, как у себя дома. То есть полный тихий саботаж на грани взрыва эмоций, который может обернуться чем угодно.
Кстати, к Шарипу он относится совсем по-другому.
Мне всё равно, чем вызвано такое отношение: что они оба одной нации, а я другой, или просто из-за того, что я не вышел ростом и лицом. Некогда разбираться. Я поступлю проще: сейчас быстренько решу все наши проблемы и заодно воспитаю свою «связь»…
Руденко всё это время как бы не в себе. Вид отсутствующий, взгляд какой-то рассеянный, блуждающий, постоянно трёт глаза и трясёт головой (хотя его никто по голове не бил). Такое впечатление, что ему кажется, будто он спит и видит сон. Скверный такой сон, как после обильного застолья с неумеренным возлиянием. Сейчас глаза протрёт как следует, проснётся, и всё кончится…
Зря тебе так кажется. Такие сны не кончаются, даже и не надейся!
— Ну, теперь надо подумать, как тебя вывезти.
— Вывезти?
— Угу. Именно вывезти.
— Думаешь, всё так плохо?
— Чего тут думать? Наверное, и сам всё прекрасно понимаешь.
— Да, понимаю… Но хотелось бы как-то с семьёй…
— Насчёт семьи можешь не беспокоиться. С ними всё в норме. Более того, могу обещать, что очень скоро ты с ними увидишься…
Во взгляде Арсена — глубокое осуждение и неприязнь. Я разговариваю с гяуром заботливым тоном, отношусь к нему, как к равноправному партнёру, принимаю трепетное участие в его судьбе. А братья по вере — даги то бишь — закованы в наручники и сейчас будут спущены в подвал.
Да, да, Арсен, я понимаю — это ещё один штрих не в мою пользу. Но ты ведь многого не знаешь…
Я достал из кармана телефон. Руденко вздрогнул, зафиксировал взгляд на желанном предмете и невольно потянул руку. Я сделал вид, что читаю эсэмэску, потом нахмурился и с сожалением покачал головой.
— Извини, но у нас маленькие проблемы. Наши с твоей хаты ещё вчера свалили, это я тебе впаривал, чтобы ты слушался…
Руденко даже бровью не повёл, ждал, что скажу дальше.
— У нас там наблюдатель, недалеко… Короче, в твоём доме сидит засада чекистов. Догадываешься, кого они там ждут?
— Догадываюсь. Вообще, не совсем понятно, почему именно чекисты…
Насчёт засады я даже и не сомневался. Ждут, ещё как ждут! А телефон, это так — дополнительный декоративный аргумент и одновременно средство рассеивания внимания.
— Потому что это теперь по их юрисдикции. Поэтому я и сказал, что надо подумать, как тебя вывезти…
— Ну и куда меня теперь… — Руденко озабоченно наморщил лоб. — В Турцию, что ли?
Вот как тебя разморило — в Турцию! Ты кто такой? Что ты такого сделал, чтобы тебя вообще куда-то надо было прятать?
— Нет, тут недалеко, — и кивнул Ильясу: — Открой багажник.
Ильяс открыл. Даги, переглянувшись, нервно вздохнули и дружно покосились на зев убежища. Можете мне не верить, но в глазах их я уловил отчётливую тоску по родному багажнику. Вот как люди в яму не хотят!
— Нет, это не для вас, — я взял Руденко под локоть, подтолкнул его к «мерсу» дагов. — Полезай. Сейчас поедем.
— А это обязательно? — полковник в нерешительности остановился у багажника, оценивая взглядом его габариты. — Может, мы как-нибудь…
— Как хочешь, — я с видимым безразличием пожал плечами. — Можешь сесть в салон. Но предупреждаю: твоя физиономия уже висит на каждом втором столбе. И потом, ты у нас такой видный, тебя же в городе знают…
— Хорошо, — Руденко тяжело вздохнул и, кряхтя, стал устраиваться в багажнике.
— Ну вот и молодец, — я сунул руку за пазуху, пряча телефон во внутренний карман, и достал нож. — Не придётся возиться…
