Возмущенный вопль неведомо как и зачем очутившегося тут Кевлара (потом выяснилось, что Гай отправил его искать пропавшего новичка) обрушился на них, словно ведро ледяной воды. Вздрогнув, сплетшаяся в тесном объятии парочка неловко расцепилась и отпрянула друг от друга.
И тут же – с другой стороны – прилетело не менее грозное и возмущенное:
– Что тут происходит?! Эля? Элечка, дочка… Он тебя…
В окружении своих «шестерок» у ближней колонны стоял тоже непонятно как появившийся тут Мазюков, и лицо его медленно наливалось кровью.
Сердце Крыса, еще толком не опомнившегося после всего, что с ним только что происходило, но уже инстинктивно почуявшего беду, оборвалось и ухнуло вниз.
– Взять его! – свирепо рявкнул владелец Атриума.
И в следующий момент двое его охранников сбили Крыса с ног и заломили ему руки за спину, вынудив рухнуть на колени.
Элечка, душераздирающе всхлипнув, бросилась к отцу и спрятала лицо на его груди.
– Ах ты, паршивый мутант! – медленно прошипел Мазюков, обнимая дочку и гладя ее по растрепавшимся волосам. – Да как ты только посмел?!
– Я не тронул ее! – хмуро возразил скавен, глядя перед собой. – И не собирался даже. Но…
– Он врет! Врет! – вдруг пронзительно закричала Элечка, отрываясь от отцовской груди и прожигая скавена полным ненависти взглядом. – Это он меня начал… первый… Он!!!
И тут она совершенно натурально разрыдалась, спрятав лицо в ладонях.
«Че-го-о-о?! – оторопел Марк, аж задохнувшись от такого чудовищного поклепа. – Ах, ты ж… стерлядь крашеная!!!»
Он едва сумел сдержаться и поспешно стиснул зубы, чтобы не ляпнуть это любимое ругательство Алхимика (тот вообще был мастером словообразования) вслух!
Тут, на его счастье, вмешался Кевлар:
– Он действительно не трогал ее! – сказал гладиатор, твердо глядя в бешеные глаза олигарха. – Я все видел. И слышал. Борис Леонтьич, честное слово, не виновен парень! Она сама…
– Он тоже врет!!! – заголосила пуще прежнего Элечка. – Они оба врут!!! Папа… папочка, не верь им! Я не виновата! Папочка!!! Этот мутант сам… подстерег меня, схватил и… я сопротивлялась… А он… он…
На крики девчонки стали сбегаться обитатели и сотрудники Атриума. Скоро образовалась настоящая толпа любопытствующих. Все галдели и переговаривались, выясняя подробности и делясь услышанным. Крыс увидел, как примчавшийся Гай что-то спросил у Кевлара, а тот ему ответил. Брови тренера сперва изумленно взлетели вверх, а затем нахмурились, предвещая грозу.
Костя дернулся было к другу, но стоящий рядом Шаолинь сжал его плечи и в ответ на яростно-возмущенный взгляд черкизонца тихо покачал головой. Мол, не лезь покуда, а то и тебе достанется.
Элечка рыдала, заламывая руки, и все клялась, что она тут совершенно ни при чем и Крыс сам начал ее домогаться и лапать.
Кевлар поглядывал на нее с плохо скрываемым гадливым презрением и стоял на своем, доказывая невиновность Марка. Сам же скавен молчал, уже понимая, что все его оправдания и доводы будут бессильны. Сам ведь, как озабоченный идиот, поддался, не смог совладать с собой. Но кто же знал, что эта Эля такая… такая…
– Так, хватит! – в очередной раз рявкнул Мазюков, перекрыв своим голосом остальной шум. – Этого говнюка увести и запереть! – он ткнул пальцем в схваченного. – А вы двое, – кивнул он Гаю и Кевлару, – через полчаса чтоб были у меня в офисе! Разберемся, кто тут виноват!.. Идем, Эля!
Охранники вздернули Крыса на ноги и грубо поволокли на минус второй, где в клетках и загонах содержались боевые монстры и звери. Там его втолкнули в какую-то пустую, тесную и совершенно ничем не освещаемую комнатушку. Гулко и страшно бухнула за спиной железная дверь, проскрежетал в замке ключ… и наступила темная и душная, не нарушаемая ни одним звуком извне тишина.
Как в могиле.
Марк ощупью добрался до ближайшей стены и неловко съехал по ней на пол. Бессильно скорчился, закрыв руками голову. Потрясения этих нескольких дней и последняя капля – вероломство и подлость хозяйской дочери наконец добили его.
Мужчины не плачут. О’Хмара всегда жил этим утверждением, дышал им. Это было негласным законом на его станции, и этому же учил его отец. Но… чего стоили все эти законы и наставления сейчас, когда уже не оставалось никаких моральных и физических сил терпеть и выносить все это творящееся в его жизни непотребство?
…Темнота бесстрастно таращилась пустыми глазницами, и в ее непроницаемой вате увязали, тонули глухие звуки, раздававшиеся в запертом наглухо бетонном мешке. Темнота знала, что узник «мешка» вскоре сумеет успокоиться и собраться с духом и силами. Он возьмет себя в руки и вновь обретет способность мыслить четко и трезво, не поддаваясь эмоциям. Многие из тех, кто до него побывал здесь, делали так. Даже те, кто боялся Темноты.
Во всяком случае, до тех пор, пока им не объявляли их приговор.
Этот же, с такой же непроницаемой Темнотой в глазах, был вылеплен, кажется, из иного теста. Он не боялся обступившей его Темноты, он видел ее насквозь, сам будучи ее детищем. Но сейчас у него просто не было сил бороться с тьмой, что пожирала его изнутри.
