Нет нужды описывать горе бедной вдовы. Несколько суток она провела между жизнью и смертью, и выходили ее Береника Попф и аптекарша Бамболи, питавшая к ней самые теплые чувства и сама бывшая очень нежной матерью. Когда же больная почувствовала себя в силах подняться с постели, она сразу стала собираться в дальний путь навестить могилку своего бедняжки Педро. Уговоры не помогли. Денег на дорогу хватало. У нее лежала нетронутой сумма, полученная за костюмы и пальто ее покойного мужа, которые, как читатель, вероятно, помнит, были куплены для перешивки Аврелию Падреле.
Вдову Гарго проводили на вокзал Береника и госпожа Бамболи. На второй день утром она прибыла в Ломм. Требовалось немалое воображение, чтобы называть городом это унылое селение с неизбежным банком, почтой, бензиновой колонкой на центральной и единственной площади и белевшим на западной окраине хлопкоочистительным заводом.
Прямо с вокзала госпожа Гарго отправилась на кладбище. Кладбищенский сторож, в расчете на чаевые, встретил ее как старую знакомую. Он был полон жажды деятельности, но помочь ничем не мог. Городок был столь мал, что сторож без труда мог вспомнить и перечислить по фамилиям всех покойников, нашедших последнее успокоение на вверенном ему кладбище, по крайней мере за последний год-полтора. И этот веселый и услужливый старичок страшно удивился, узнав, что уважаемая госпожа пришла навестить могилу своего сына, четырехлетнего мальчика, умершего в конце декабря. Последние похороны малолетнего имели место в августе.
Других кладбищ в городе Ломм не было.
Тогда вдова Гарго спросила, где находится Усовершенствованный курортный приют для круглых сирот.
Уже перевалило за полдень, когда она, измученная семикилометровым переходом, свернула с автострады на новенькую неширокую асфальтированную дорогу. Позади, за далекими холмами, давно скрылся город Ломм. Впереди, километрах в полутора-двух, зеленел густой и, по-видимому, давно заброшенный парк. Когда вдова наконец до него доплелась, она увидела, что парк обнесен высокой железной изгородью, выкрашенной в светло-зеленый цвет. Кругом было тихо и безлюдно.
Госпожа Гарго постучалась в ворота. Приоткрылась калитка, из нее высунулась неприветливая физиономия.
– В чем дело, сударыня?
– Я мать маленького Педро Гарго. Мне нужно поговорить с директором, – ответила вдова Гарго и заплакала.
– Подождите, – сказал сторож и захлопнул перед ее носом калитку.
Щелкнул замок. Послышались удаляющиеся шаги. Прошло не менее десяти минут. Снова щелкнул замок, снова приоткрылась калитка, и сторож подал госпоже Гарго узелок.
– Вещи вашего сына, – сказал он. – До свидания, мадам.
– Мне нужно поговорить с директором, – снова сказала вдова. – Я прошу вас, проводите меня к директору.
– Он занят.
– Хорошо, – покорно заявила госпожа Гарго. – Я подожду.
– Он спит, – сказал тогда сторож.
– Я подожду, пока он проснется.
– Он будет спать еще часа три.
– Я не могу уйти, не побывав на могиле моего сына. Я буду ждать, пока господин директор проснется.
И она присела на обочине дороги.
Сторож что-то недовольно буркнул под нос и ушел, не забыв тщательно запереть за собой калитку.
На сей раз госпоже Гарго пришлось ждать больше часа. Она не заметила, как задремала. Очнулась она, как только снова звякнул замок калитки.
– Пожалуйте к директору, сударыня.
Директор оказался долговязым человеком неопределенного возраста, со стеклянными пустыми глазами и очень гладким пробором, какие бывают только на самых дешевых парикмахерских манекенах. Он принял госпожу Гарго не у себя, а тут же, у самых ворот, в сторожке.
– Весьма сожалею, сударыня, что заставил вас ждать, – промолвил он. – Еще больше сожалею, что ваш визит связан с таким прискорбным, но, к сожалению, непоправимым несчастьем.
Он выговаривал слова с той чистотой и тщательностью, которая всегда выдает иностранца. Если бы госпожа Гарго бывала до этого в Городе Больших Жаб и была бы вхожа в бюро рационализации акционерного общества «Тормоз», она бы узнала в директоре Усовершенствованного курортного приюта для круглых сирот господина Альфреда Вандерхунта, того самого, который был удостоен особого, до некоторой степени даже боязливого уважения господ Шамбери и Прокруста.
– Какого числа он умер? – спросила госпожа Гарго, подняв па директора заплаканные глаза.
– Я полагаю, речь идет о вашем покойном сыне? – уточнил для себя ее вопрос господин Вандерхунт. – Он умер в ночь на двадцать седьмое декабря. От крупозного воспаления легких. Это был очаровательный мальчуган, сударыня. Мы все о нем страшно сожалели.
– Я была на кладбище, – сказала госпожа Гарго. – На кладбище его могилы нет.
– Совершенно точно, сударыня. Мы должны перед вами извиниться. Произошла ошибка. Мы похоронили его здесь же, на территории приюта, который ему так нравился. – Вандерхунт скорбно покачал головой, вздохнул. – Разрешите проводить вас к могиле нашего общего любимца.
