– Вы предложили мне совершить подлость, – снова перешел на «вы» Попф.
– Ладно, ты как хочешь… Только тут, братец, так: или он тебя, или ты его засыпешь.
– Я такой подлости никогда не сделаю», – сказал Попф. – Этого они не дождутся… И я никак не могу поверить, что Анейро…
– Поверишь, когда будет уже поздно… А ведь у тебя жена. Ты бы хоть о ней подумал… – Брутто задумался. – Тогда вот что: пиши ему записочку, я ее попробую сейчас передать, а ты мне за это прибавишь колечко колбасы. Ведь мне никто передач не носит. Ты войди в мое положение! – торопливо бормотал уборщик, шаря по донышку ведра, которое он принес с собой для уборки; он достал клочок мокрой бумаги, прилепленный, очевидно, заранее к донышку, и кусочек графита величиной с пшеничное зернышко. – Только смотри не выдавай меня… Уж очень я соскучился по колбасе… Пиши!.. Да пиши ты, дурья голова, поскорее! Пиши: «Товарищ Анейро! Если ты посмеешь выдать меня, то я тебя тоже…» Ну, чего ты не пишешь?..
Попф глядел то на бумагу, то на крепко зажатый в его побледневших от напряжения пальцах кусочек графита, то на просительно суетившегося возле него уборщика, и вдруг его взгляд упал на открытую дверь, мимо которой бесшумно и, вопреки всем правилам, не заглядывая в раскрытую камеру, прошел дежурный надзиратель… Он с отвращением швырнул бумажку и графит в ведро, вытер руки о давно не глаженные брюки и медленно, очень медленно произнес:
– Немедленно уходи вон, гадина!.. Ну!..
Примерно через час помощник прокурора провинции Баттог господин Дан Паппула позвонил начальнику тюрьмы:
– Ну, как?
– У обоих сорвалось, – сказал начальник тюрьмы. – От такого квалифицированного агента, как Брутто, вы могли бы, господин Паппула, ожидать более точной работы.
Когда в газетах промелькнуло сообщение, что в городе Бакбуке неожиданно и неведомо откуда появился свирепый тигр, наводящий панику на местных жителей, никто это заявление всерьез не принял. Больше того, наиболее искушенные в газетных делах люди потешались над убогостью фантазии автора этого сообщения: уж если выдумывать, так почему именно тигр? Почему не слон или бронтозавр? Хоть бы придумал, чудак, для придания достоверности, что этот дежурный газетный тигр удрал из зверинца, что ли.
Но нет, в сообщении, наоборот, тщательно подчеркивалось, что в Бакбуке никакого зверинца нет, что ближайший зоопарк находится в ста тридцати километрах, в городе Баттоге, и что из этого зоопарка не только тигр, но и мышь не может выскользнуть.
Посмеялись в Городе Больших Жаб и Баттоге и забыли об этой грошовой провинциальной выдумке. Тем более что именно к этому времени относится разгар увлечения муравьиными бегами, которое достигло такой небывалой степени, что врачами-психиатрами был пущен в ход новый медицинский термин – «формикопсихоз», что означает в переводе с латыни «муравьиный психоз».
Необходимо отметить, что даже в самом Бакбуке далеко не сразу поверили в этого тигра. То, что каждый столкнувшийся с этим хищником по-разному определял его размеры и что эти размеры с каждым днем становились все более внушительными, должно было не смешить, а, наоборот, заставить насторожиться, принять меры.
Правда, последние тигры, вернее – их саблезубые предки, разгуливали в этих местах миллионов за двадцать лет до того времени, когда развернулись описываемые нами события.
Только один человек с самого начала не сомневался, что слухи о тигре целиком соответствуют действительности. Это был доктор Лойз, известный уже нам старейшина местного общества врачей. И если он все же решил промолчать и хранит это молчание по сей день, то для того были и имеются весьма серьезные причины.
Дело в том, что еще утром четвертого сентября, то есть на другой день после загадочного покушения на молодого Бероиме, доктор Лойз, прогуливаясь в числе других любопытных мимо обуглившихся развалин дома Стифена Попфа, неожиданно заметил неподалеку от подъезда две довольно большие пробирки, наполненные полупрозрачной желтоватой жидкостью. Они валялись на мокрой после вчерашнего ливня земле, тускло поблескивая из маленькой лужицы. Надо полагать, они выпали из кармана Синдирака Цфардейа, когда тот накануне вечером забирался в кабину автомобиля, чтобы поскорее оставить город.
Доктор Лойз сразу догадался, что это за пробирки, но виду не подал, хотя его морщинистое лицо, похожее на скорлупу грецкого ореха, мгновенно налилось кровью. Старик замешкался, отстал от своего собеседника, извлек носовой платок, нарочно уронил его в лужу и, замирая от мысли, что кто-нибудь это заметит, поднял заодно с платком и пробирки. Вопреки простейшим правилам гигиены, он спрятал пробирки в карман, так и не стерев с них обильно налипшую грязь.
