– Пи-ить, – всхлипнул мальчик. По бордовым щекам покатились крупные слезы. Женщина яростно зашарила в недрах необъятной сумки и, достав оттуда пластиковую бутылку, пихнула ее в протянутые ладошки.
– Задаток пятьдесят процентов, – сказал Роберт.
– Другую!
– Ты издеваешься? – взвилась женщина и, выдернув бутылку из руки ребенка, сунула ее ему в лицо так, что жидкость расплескалась по дождевику, однолапому медведю и обивке дивана.
В воздухе отчетливо запахло водкой.
Роберт подскочил, испуганный гораздо сильнее непутевой бабушки – пока он елозил платком по сморщенному личику, медведю и дивану, задержав дыхание, чтобы не чувствовать кислый запах детского пота вперемешку с парами алкоголя, она сидела за столом и всматривалась в эскиз с таким видом, будто разглядывала живую змею, а когда он наконец вернулся с дрожащими руками и бешено бьющимся сердцем, на скатерти уже лежало несколько крупных купюр.
– Сходство, – сказала женщина. – Оно должно быть бесспорным. – И вышла, подталкивая в спину отчаянно ревущего внука.
Только когда их шаги на лестнице затихли, Роберт заметил на полу забытую игрушку.
– Стерва.
Пока слово плевком стекало по шелушащимся обоям куда-то за спинку дивана, он поднял медведя двумя пальцами и бросил его на стол.
Из прихожей тянулась мокрая дорожка следов. Прежде, чем вспомнить, откуда они взялись, Роберт несколько секунд с недоумением смотрел на грязь, а потом, будто очнувшись, тряхнул головой и потащился в ванную за шваброй. Там он долго и тщательно полоскал под краном, скручивал, отжимал и снова подставлял под воду бурую тряпку, в самому себе непонятном смятении глядя на мыльницу, где плавали в сопливой жиже три овальных разноцветных обмылка.
Скрипнула дверь. Что-то целлофаново прошуршало в комнату и Роберт, не выключая воды, с улыбкой, в которой не отдавал себе отчета, прокрался по коридору и осторожно выглянул из-за дверного косяка. Незваный гость брякнул стаканом, утер сопли рукавом, стащил со стола медведя и собрался было улизнуть, но огляделся по сторонам да так и застыл с запрокинутой головой и не то ужасом, не то восторгом в круглых от удивления глазах.
– Они не настоящие, – мягко сказал Роберт и покинул укрытие. Мальчик попятился, но не убежал. Двигаясь плавно, чтобы его не спугнуть, Роберт потянулся к одной из висевших на стене посмертных масок и снял ее с гвоздя. – Вот, смотри. Она бронзовая! – С этими словами он постучал по лбу маски костяшками пальцев, и та глухо звякнула в ответ. – Выглядит как кожа, потому что покрыта патиной. Необычной патиной. Такую умею делать только я. Это мой секрет.
– Сейчас же уберите от ребенка эту гадость! У него астма!
Смущенный Роберт обернулся с покаянной улыбкой и собрался было рассыпаться в тысяче извинений, но властная рука уже сгребла в горсть капюшон дождевика и вытолкнула пацана за порог, исчезла и ее обладательница – слушать стало некому.
– Гадость, – повторил Роберт, поглаживая нежно-телесную, в едва заметных кракелюрных трещинках щеку. – Ты, представляешь?.. – шепнул он в сомкнутые губы и тесно прижался к ним лбом. – Ты, ты, ты… – твердил он, закрыв глаза и покачиваясь в такт перестуку дождя, который единственно и мог быть мелодией этого танца безысходной тоски и нежности: – Ты – искусство, ты – вечность…
А когда он наконец разлепил влажные ресницы, то увидел, что кто-то внимательно смотрит на него, стоя у калитки, увидел – и задернул шторы.
2
– Шидловский продал душу дьяволу. Десять лет прошло, а он все тот же.
– Авторитарный мерзавец, который неслучайно пережил жену и сына…
– Интересно, сколько ему сейчас?
– Почти век. И заметь, рука вернее наших. Моей так точно.
– Да, бодрячком… Но неизвестно, долго ли еще…
Роберт вложил в заранее подставленные пальцы сигарету, щелкнул зажигалкой, после чего оба, не сговариваясь, вышли из-под козырька подъезда, обернулись и взглянули на уютно-рыжие окна третьего этажа. Его куртка и ее кардиган еще хранили запах нутра шифоньера с малахитовыми створками, чернеными в глянс торцами и бархатистой, как у сундука фокусника, изнанкой, а теперь воинственный старик – хозяин квартиры – должно быть, бродил по пустым комнатам в одиночку и, как предполагал Роберт, продолжал беседу с самим собой, начатую много лет тому назад и прерванную визитом двоих, совсем не похожих на студентов, но отчего-то ими себя называющих.
– Выставку бы ему… – выдохнула она вместе с табачным дымом. – В той галерее, о которой ты говорил, как ее, «Арсенал»?
Ей тоже не хотелось спешить обратно в жизнь, и он это чувствовал, и был благодарен за отсрочку.
– «Каземат». Не уверен, что это подходящее пространство для лиричных барышень Шидловского.
– А для тебя? Чем ты сейчас вообще занимаешься? Я почему-то думала, что ты первым уйдешь в дизайн, а ты… Скульптура, верно?
– Да, но не только, там будет кое-что другое, совсем новое. Я пока не хочу…
