— Колдовства не боишься? Вдруг оживет или чего иное случится. — Я пристально смотрел на него, ждал реакцию. Нужно было знать, насколько этот человек суеверен, и страшиться всякого непонятного и мистического.
— Да ты что, боярин. — Серафим перекрестился. Реакция меня устраивала. Священник может и боялся колдовства, но здесь чувствовал себя уверенно. — Мы на земле святой. Нашей, церковной. С нами бог, крест, вода святая. Пламя тварь эту сожрет.
Он посмотрел на меня, заговорил еще тише.
— Да и воняет она трупом уже. Издохла и ведьма, и эти, ряженые татары ее.
— Это хорошо, отец. Хорошо. — Тоже заговорил я тихо. — Только думаю, что люди лихие решат помешать нам в святом действии.
Он напрягся, в глазах появилось непонимание.
— Нападут, боярин? На толпу людскую, на нас, людей божьих?
— Нет. — Я склонился и прошептал ему свои мысли на тему. Про пламя, птиц и прочие догадки.
Про то, что могут стрелять начать, промолчал. Думал, что это последняя мера. Здесь только мне опасаться надо и людям моим.
— Эка хитро. Боярин. Понял тебя, умен ты, раз подозреваешь такое. Но если случиться, значит, и они, тати эти, ох как умны.
— Справимся. Скажи мне, кто костры складывал? Из толпы подходил к ним кто?
— Мы складывали, боярин. Люди мои, по моему поручению.
— Конкретно.
— Так это. — Он указал рукой на застывших у сложенных кострищ мужиков.
— Понял тебя. — Я повернулся к подьячему, обходящему толпу с внутренней стороны, смотрящему на людей пристально. — Григорий, сотоварищ мой, подойди.
Служилый человек повиновался. Вдвоем мы двинулись к первому кострищу.
— Смотри по сторонам и на людей Серафима. Кто топчется, нервничает, примечай. Как только рванет кто с места, хватайте с бойцами.
Подьячий кивнул, подозвал еще двоих, шепнул им указания.
Я сам присел, уставился между снопами. Принюхался. Провел пальцем.
— Серафим, маслом бы полить, чтобы горело лучше. Занялось быстро и спалило тварь быстрее.
— Так сухое же…
К священнику вопросов у меня не было. Масло в это время недешевое. Тратить его на сожжение трупов, если есть сухие дрова казалось какой-то слишком расточительной задачей.
Я сдвинул один сноп, чуть разворошил бревна. Посмотрел внутрь. О… Вон что-то есть. Вижу мешочек небольшой. Все же порох, не медь. Не зря проверять полез.
— Нашел! — Выкрикнул громко и руку прямо внутрь наваленной древесины запихнул.
Даже если бы и не нашел ничего… Тот, кто делал непотребства с костром, проявил бы себя и понесся удирать. Его я не видел, но Григорий, что стоял рядом резко махнул рукой и двое служилых, с коней не спешившихся, рванулись вперед.
Один есть!
Я резко распрямился. Толпа в недоумении загудела.
— Спокойно, люди добрые! — Говорил громко, а сам смотрел на крыши бань, не на людей. — Спокойно! Тати нас напугать хотели! А мы их сейчас! Поймаем и спросим!
Вот оно!
На крыше самого близкого ко мне строения движение. Любопытство губит. Показался, спрятался.
— Один со мной! Туда! — Пальцем указал направление и понесся вперед. — Серафим, смотри, чтобы сюда не спрыгнул. А прыгнет. Ловите. Лестница есть?
— Так это…
— Вели принести, отец. Сейчас людям еще потеху покажем.
Пока говорил, служилый человек толкнул коня в бока, а я сам быстрым шагом направился к строению, объезжая сзади. Поп махнул рукой, и двое его подчиненных, недоумевающих от, происходящего, побежали за лестницей в сторону храма.
— Слезай, собака! — Поймал себя на мысли, что сам ругаться начинаю также как здесь принято. Улыбнулся. — Все равно достанем же.
Ответа не было. Затаился, гад. Ничего, сейчас вытащим. Крюка с веревкой я не взял, но прилюдно можно было влезть по углу сруба. Там и цепляться удобнее было, и ноги упирать. А можно подождать пару минут. Может, пока мужики тащат лестницу, тот, кто там наверху сидит, проявит себя, покажется.
— Народ честной! — Заговорил я громко. — Сейчас разбойников изловим! И начнем сожжение ведьмы! Святой отец! Начинай молитву! С ней с врагами сподручнее воевать!
Толпа продолжала бурлить, но Серафим зычным голосом громко и четко принялся читать священный текст. А я, аккуратно схватившись за бревна, полез наверх, на крышу. План был в том, что таящийся там враг сейчас судорожно думает, как выбраться, показаться не может, но убраться желает всем сердцем. Видит, скоро лестницу принесут, и решает что как.
Если услышит, что лезу — занервничает, начнет удирать.
Так и случилось, не успел я подняться выше метра, как толпа ахнула!
— Лови! Вон он!
— Стоять! — Заорал я спрыгивая.
Самосуд мне был здесь не нужен.
Спрыгнул, приземлился удачно, отбежал чуть, смотря наверх
За спиной толпа пришла в движение, бурлила. Молитва, которую читал священник, потонула в гуле. Люди увидели человека на крыше. С добрыми помыслами не будет кто-то там прятаться, значит… Масса людей смекнула, что творится что-то нечистая и постепенно полнилась гневом.
— А ну, назад! Судить будем! — Я выхватил пистолет, бахнул в воздух. — По закону!
Это возымело эффект. Люди уставились на меня, затихли. Все же преимущественно это были бойцы со своими семьями. Звук выстрела отрезвил.
