Подбежал Григорий, посмотрел на валяющегося пленника.
— Зачем он нам, боярин? Мы одного словили. Плачет, кается, что не виноват. Говорит бес попутал. Допросим его, все расскажет.
— А кто нанял?
— Говорит, все расскажет.
— Так, может, этот его и попросил, а мы его убьем, что тогда?
Подьячий посмотрел на валяющегося и истекающего кровью мужика.
— Ему ногу резать надо. Такое не зарастет. Я в бою видал, как кость рассекали. Кровь остановилась. Думали срастётся, заживет. А оно нет. — Он шмыгнул носом. — Хороший мужик был, помер в горячке.
— Два лучше чем один. — Продолжал я.
— Не дам! Суки! Не дамся!
Разбойник продолжал возиться в грязи. Крови становилось все больше. Говорил он все менее связно. Встать не мог. Видно было, что боль накатывает толчками, не дает ему собраться, сосредоточиться, хоть как-то начать действовать. Сказывалась обильная кровопотеря.
— Татарская шавка. — Хмыкнул я. — Им продался.
— Лучше им, чем под вами.
Чего это он бояр-то так невзлюбил. Что-то мы сделали ему нехорошее, видимо. Очень страшное.
— Жук послал или из недобитков Маришкиных?
— А… а…
Ладно, разговор тут не пойдет. Лечить его — только время тратить. Человек уже не жилец, жизнь свою не ценит, понимает, что умрет. Надавить на него нечем. Проще добить, чтобы не мучился. Проявить сострадание.
Медленно извлек саблю, поднес к горлу.
— Руби, что смотришь. Рожа боярская. Руби!
В глазах его была злость, ненависть, боль. Нанес резкий удар, рассек глубоко, хлынула кровь, много алой, горячей. Он захрипел, закашлялся, дернулся и обмяк.
— Идем. — Проговорил я, вытирая добрую сталь. — Нас еще ждет сожжение ведьмы. Думаю, странности на этом кончились. Тащите его тоже к костру. Спалим, как сочувствующего колдовству.
Все мы двинулись к кострищам, огибая банное строение. Двое моих подоспевших людей подхватили за руки тело, потащили. Казаки шли отдельно, переговаривались тихо. На меня с уважением смотрели.
Серафим продолжал читать молитву, но когда увидел нас, остановился.
— Говори свое слово святое, отец. Я после свое скажу. — Махнул рукой.
Тот продолжил. Я в этот момент подошел к кострищу с ведьмой, покопался там, разворошил немного. Извлек тот мешочек, который увидел ранее. Взвесил. Грамм сто. Развязал — порох и немного медной пыли. Полыхнуть должно было хорошо. Эффектно.
Подошёл ко второму. Глянул там — ничего. Покопался получше, вроде нет. Хорошо, значит, заложили только в один.
Люди продолжали молиться, но я ощущал, что пристально следят за моими действиями.
Добрался до мешка, который второй убегающий скинул с крыши. Взвесил. Что-то тяжелое. Развязал, глянул. Связанные, спеленатые вороны. Две штуки, мертвые. Хм, а как ты, бандит эдакий, хотел их выпускать? Они же в процессе перевозки все крылья себе уже поломали? Или вез ты их как-то иначе. Обмотка в ткань спасла? Чудно. Непонятно, но птицы по факту есть. Хорошо ужей нет. Но их мог кто-то в толпе выпустить. С этим еще сложнее. Такого бы поймать будет сложно. Может, не кончено еще все.
Но будет ли рисковать человек, если двоих его сотоварищей поймали и раскусили. Один мертв, второго ждет суд и казнь. Рискнет или струсит?
Поглядим.
Следующим на очереди был плененный беглец. Тот, что в кострище порох подложил. Подошел, навис над ним. Нос сломанный, руки за спиной связанные, на коленях стоит, бубнит под нос слова молитвы.
На меня глаза зареванные поднял.
— Я это, я… — Начал он скулить.
— Потом разберемся. — Пресек я все начинания. — Молись.
Замер, присоединился к священному действию. Стал дожидаться, пока святой отец не закончит свою напевную речь. Длилось она еще минут пятнадцать по моим прикидкам. Солнце уже скрылось за холмами, его последние лучи отбрасывали кровавое зарево на облаках. В мир постепенно приходила ночь.
— Аминь! — Святой отец махнул рукой. — Братья и сестры!
На колокольне, вторя его действиям, ударил колокол. Гулко, протяжно, один раз.
— А теперь скажет нам о делах мирских боярин Игорь Васильевич Данилов, что ведьму изловил.
Я выступил вперед. Серафим тем временем стал обходить толпу, окропляя ее святой водой. Размашисто крестил кропилом так, чтобы брызги долетали до стоявших последних рядов. Люди склоняли головы, крестились, прижимались ближе к первым рядам. Но двигаться к кострищам не смели. Пугала их нечистая сила.
Это хорошо, это верно. Сейчас как костры запалят, нужно, чтобы паники никакой не случилось.
Замер, осмотрел их всех собравшихся. Начал!
— Народ воронежский! Люди служилые! Люди посадские! — Говорил громко, отрывисто. Смотрел на них. — Долго мучилась земля ваша от разбойников. Маришка, ведьма, атаманша!
Я махнул рукой, указал на кострище.
— Вот она! Убили мы ее ночью! Сегодня! Мертва ведьма! Колдовство ее не спасло! Словом святым и сталью доброй! Повергли! Подьячий из Чертовицкого! Григорий Неуступыч Трарыков!
Служилый человек несколько опешил, когда я его имя назвал. А я продолжал, показав на героя. Мне славы чужой не надо. Раз не я ее свалил, то и почет за это не мне.
— Пулей ее уложил! Никакие чары не спасли! Двух же татар, чертями переодетых, я убил! Своими руками. Пистолем и саблей острой.
