Пересекли двор, подошли к бараку. Здесь неспешно возились изможденные люди. Вытаскивали, выгребали грязную солому, тащили с конюшни чистую, а через ворота вереницей подносили сосновый лапник. Обустраивали себе места на ночлег. При нашем приближении работа встала, мужики сжимались, глаза в пол опускали.
— Спасибо.
— Спасибо, воевода.
— Храни тебя бог.
— Храни, господь.
Говорили тихо слова благодарности. Но чувствовал я, что страшатся они меня и того, что смогу сделать с ними тоже, что Жук. Если его небольшой отряд держал всех в кулаке, то уж мой в сотню с небольшим, да с пищалями тяжелыми — точно сможет. А им этого ух как не хотелось. Рассчитывали они все побыстрее домой вернуться, из неволи выбраться.
— Ты деньги раздал? — Спросил я у Тренко.
— Так это, утром думал. Пока не успел. Лагерь же, беготня, суета. Хотел всех построить и вручить поровну.
— С собой?
— Да не, я их там, в тереме в сундук припрятал, люди мои знают, сторожат.
— Принеси мешок один.
Тренко глянул на меня, пожал плечами, отправился обратно. А я шагнул мимо полутора десятков мужиков в барак. Пахнуло неприятно затхлостью, потом, гнилью. От соломы, что валялась в ухода, которую еще не успели вынести — мочей и даже дерьмом.
М-да, условия быта и жизни у вас как в концлагере.
— Так, мужики, тихо. Говорить будут.
Кто был в самом дальнем углу, на полатях поднимался, подходил. Окружили меня люди рабочие. Утомленные, голодные с виду, пахнущие так же как и само помещение, но выглядевшие уже чуть лучше, чем при первом моем на них взгляде во время штурма.
Пока собирались все как один говорили слова благодарности, но с опаской в голосе.
Собрались, в накрывшей лес и острог темноте, сгрудились вокруг меня полукольцом, ждали.
Люди толпились, толкались, я смотрел на них. Через многое всем им пришлось пройти. Кого-то Жук нанял, обещал денег и обманул. Кто-то стал жертвой разбойничьего промысла Маришки. Но сейчас их жизнь менялась. Забрезжил лучик свободы и, возможно, возвращения домой.
Но с этим придется подождать. Есть дело важнее, здесь и сейчас. И оно не требует отлагательств.
В полумраке я увидел знакомые мне лица. Тех, кого спас на пути к реке, к стрельцам. Они тоже присоединились ко всем работягам, вернулись в ряды тех, с кем прожили последние месяцы.
— Что, мужики, главный кто у вас?
В любом обществе, в любой группе, даже такой, подчиненной внешним разбойничьим силам найдется руководитель. Без этого никак.
— Я, вроде как, воевода. — Вперед вышел высокий, чуть горбатый пожилой человек с сединой в волосах. Такой же тощий, как и все они. Согнулся в поклоне. Остальные закивали в знак уважения. А он проговорил. — От всей нашей общины благодарствуем. За спасение из этого лиходейского плена. Храни тебя бог, и воинство твое славное.
Перекрестился размашисто.
— Знаю, что часть из вас нанята была, а часть разбойниками в плен уведены, так?
Люди закивали.
— Все так, воевода. — Склонил голову предводитель работяг. — Домой мы все хотим. Увидеть, что там и как. Посевная же идет. У многих семьи остались. Если не поспеть, помрут же без нас.
— Знаю, мужики, понимаю все. Домой хотите. — Прищурил глаза, изучал, продолжал. — По закону так должно быть.
Они закивали, но в движениях все отчетливее чувствовались опасения и страх. Раз говорит с ними боярин, руководитель, значит, хочет чего-то. Оставить здесь, к работе принудить. А они и так натерпелись от прежнего хозяина, что нового будут, как огня боятся.
Обвел их взглядом.
— Всех домой отпущу, но после. Поработать еще малость надо.
В ответ раздались стоны, вздохи. Люди не перечили, боялись расправы, но выражали протест так, как могли. Проявление усталости, несогласия — глаза в землю опускали, кого-то аж трясло.
— Ты, воевода, почто кормить нас опять запретил, вдосталь? — Их предводитель глаза поднял. Заговорил, набравшись смелости. — Пойми. Мы же на хлебе и воде с зимы. Считай с самого праздника Рождества Христова. Такой пост нам атаман Борис устроил, что не приведи господи.
Он вновь перекрестился, на небо глянул.
— Знаю. Но, нельзя вам. Наедитесь досыта и помрете ночью в муках! Нельзя. Помаленьку надо.
Люди зашептались, зароптали. Не верилось им. Я понимал, не раз такое видел. Когда с голодухи с ума сходить начинают. А здесь — пища рядом, а дали лишь малую ее часть.
— Могу одного, кто смелый, накормить! Сколько хочет пускай есть! Не жалко мне! — Смотрел на главного, буравил взглядом. — Посмотрим, что будет. Если не помрет, утром всех также накормлю… — Сделал паузу, продолжил. — Видел я…
Тут пришлось немного приврать для пользы дела. Но не мог же я им сказать, что сталкивался с таким и по рассказам отца, в Великую Отечественную воевавшего и вживую. Когда в Афгане из плена парней истощавших забирали, ох как они есть просили. Но врачи строго настрого запрещали. На диету сажали специальную. В зависимости от степени истощения.
Так и здесь. С осторожностью надо.
— Видел я, как после осады долгой, люди, дорвавшись до еды, наедались и мерли, десятками. Такой участи вам не хочу. Не жалею я для вас пищи. За жизни ваши боюсь.
