— Мы из Чертовицкого. Там вчера ночью троих басурман схватили. Допросили.
— Так это они соврать могли. Запугать вас решили. Им, то веры нет никакой. — Он опять стал все тем же жизнерадостным, дурным казачком.
— Нет, Василий. — Я смотрел ему в глаза. Положил руку на плечо. Тряхнул. — Нет. Все не так просто. Хотят нас всех под сабли крымчаков загнать, арканами изловить, да в рабство всех.
Лицо казака опять посерьезнело.
— Сходится. То-то я думаю, чего я этой Маришке понадобился. Вон оно как. — Вновь настроение его сменилось, и он выпалил. — Царя-то ты видел, боярин, какого из всех, из них? А?
— Василий, не дури, ты запоминай, что говорю.
— Все сделаю. — Лицо его стало серьезным. — Ты не смотри, что я дурак. Я человек добрый и слово если даю, то тверже камня оно.
На том и порешили. Казак этот мне не нравился, но… Другого человека, чтобы здесь и сейчас на Дон шел, под рукой не было. Использую то, что есть. А там, будет возможность, еще кого пошлю.
— Приводи себя в порядок, казак. Бери имущества этих бандитов, что нужно тебе в пути, собирайся.
— Добро. — Василий поднялся, поклонился. — Я вниз к роднику. В воде святой умоюсь, кровушку смою и к вам.
Он неспешно дошел до обрыва. Скрючился, застонал от боли, потянулся, начал спускаться. Шлепнулся набок, чуть скатился, выругался как-то неясно. Встал на ноги, продолжил путь.
— Что за странный малый? Как его брат на серьезное дело-то послал? — Я поднял бровь, глянул на Григория.
— Ты не смотри, что дурачиться он. Такой вот, уродился. Боец хороший, слышал я про него. И человек, надежный. Правая рука он для Ивана Чершенского. Провидение прямо, что встретили его. — Служилый человек буравил меня взглядом.
— Вижу, что спросить хочешь меня, товарищ. — Я смотрел ему прямо в глаза. Ждал. — Так давай, не держи.
Григорий молчал, поглаживал бороду.
— Давай, не томи. — Повторил я, смотря глаза в глаза. Тихо добавил. — Вижу, вопросы есть. Без имен только.
— Боярин. — Он отвел взгляд, уставился не на меня, а в землю. — Ведовство, колдовство, это все дело нечистое. И об учителе твоем…
— Так, стоп. Отойдем, чтобы ушей лишних не было.
Я потянул служилого человека за собой, и мы продвинулись по тропе от разбойничьей поляны метров на десять.
— Григорий, нас мало. Яков сказал, сотню соберет. Да в Воронеже две сотни. А татар сколько?
— Это здесь… — Начал было, он.
— Григорий. Я в церкви службу стоял. Я человек православный, вот тебе крест. — Рука махнула привычный мне знак.
— Зачем тогда?
— Хитрость. Мало нас. Врагов много. Нужно так сделать, чтобы они нас боялись. До дрожи в коленях, до ужаса неописуемого. Чтобы не мы эту Маришку, а она нас страшилась, как огня. Чтобы страх ей покоя не давал. Когда враг боится, он глупости делает. Понимаешь?
План у меня есть. Тебе часть его рассказываю. Больше знать не надо тебе, человек служилый. То, что знает больше одного, то знает даже свинья.
— По тонкому льду ходишь. Люди могут не понять. — Покачал головой Григорий. — Я-то ладно. Доверился тебе, в деле видал. Да и читать умею, грамоту знаю. Но народ простой, крестьяне, холопы. Они же темные.
Все я понимаю, Гриша. Все. Но надо так. Как иначе-то?
— Мне надо, чтобы каждый бандит не мог спать крепко. А как этого добиться, дело десятое. Я языки другие знаю, латынь, например, английский, французский. Буду говорить фразы обычные. На наречии иноземном. Красивые. — Я улыбнулся. — Этим бандитов пугать. Ты подыгрывай. Ты латынь знаешь?
— Знаю, что есть язык такой. Латиняне на нем писание святое читают.
Я грозно уставился на него и с чувством и интонацией прочел.
— Aut vincere, aut mori.
Он поднял бровь. Кашлянул.
— Значит, это, или победить, или умереть. Старая мудрость.
— Ладно, звучит.
— Как думаешь, сколько местных язык этот знает?
Дворянин погладил свою козлиную бороду. Вздохнул, покачал головой.
— Я-то понял. Вижу. План у тебя есть. На тебя полагаюсь. — Он поднял глаза, глянул на меня с любопытством. — Скажи, а Корела, взаправду, учитель твой?
— Не совсем. Он мне про места эти рассказывал. Про колдовство рядом даже ничего не говорил.
— Лютый мужик был, этот Корела. Но дело знал. Славный атаман, хоть и ватага его небольшая была. Жив ли?
— Жив. Он в Москве сейчас. Был, когда я оттуда выходил. Пьет, гуляет. — Я хмыкнул.
— Ладно, московит, поговорил. Пойдем, допросим того, второго.
Кивнул ему в ответ.
Мы, вновь действуя вдвоем, подошли к плененному уже нами разбойнику. Как в классических детективах — хороший и плохой, получается. Только кто из нас какой?
Григорий отвесил разбойнику знатную пощечину, тот качнулся, открыл глаза, уставился на нас.
— А… Вы… — Слюна текла изо рта.
— Ты откуда такой взялся, а? — Я подсел к нему. Уставился в глаза. Взял за подбородок. Повернул чуть влево, чуть вправо. Изучал.
— А, я…
Григорий слегка пнул его сбоку. Не выходит у нас дуэта. Мы оба злые.
— Маришку знаешь?
— Да. — Наконец-то его взгляд сфокусировался. — Она вас всех к бесам отправит. Сила у нее. Черная. Сам видел. Ей перечить, нельзя. Вы все уже в геене горите, только не зрите сего.
