Пришлось его разбудить, отчего он оказался не очень доволен. Но, услышав нас, креститься начал, кивать понимающе. А как завершили мы ему пояснения, благословение свое дал на дело важное.
Слова — тати и басурманы подействовали на служителя церкви отлично. Нелюбовь к иноверцам сыграла свою роль. Встал он всей душой на нашу сторону. Дело важное.
Через час где-то, распрощавшись с Ефимом, который отправился досыпать, я вернулся в терем к Воеводе. Тело на лестнице оказалось убрано. Кровь притерли. Уверен, утром лестницу придется убирать еще, ночью все же не видно ничего. Чистоты особо не наведешь.
Хотелось спать, но было еще одно дело, очень важное.
Я вошел к Фролу Семеновичу. Здесь все несколько поменялось. На кровати спала, прикрытая шкурами девушка. Сам старик сидел на стуле подле писаря, привалившегося к стене, расспрашивал его. Подходя, я услышал.
— Упырь ты, Савелий, ох упырь. Кровопийца, тать…
Ответить тот не мог, кляп все еще был у него во рту. Но воеводу устраивал такой расклад. Говорить с человеком, обвинять, сетовать. Не ждать ответа.
— Как Настя?
Глава города поднял на меня полуслепые, усталые глаза. Вздохнул, перекрестился.
— С божией помощью жива. Твоими стараниями, московит. И я ими жив. — Вновь вздохнул, уставился в пол. — Как же я так. Как же не увидел ничего. Болезнь все, всю душу вынула.
Я положил ему руку на плечо. Сдавил.
— Бывает, Фрол Семенович. Болезнь она никого не щадит.
Он сокрушенно покачал головой.
— Поговорить с ним хочу. — Продолжил я. — А ты поспи, старик, поспи. Завтра день не простой будет. Утро уже скоро.
Он поднялся — осунувшийся, еще больше постаревший. Прошел к кровати, посмотрел на девушку. Сорвал со стены шкуру. Кинул недалеко от печи, устроился там.
— Посплю я, московит. Устал.
— Хорошего сна.
Так, дед, ты главное до утра не помри. Ты мне завтра утром живой для плана нужен, говорящий, здоровый. А сейчас опять… Допросы.
— Ну что, Савелий, поговорим. — Я злобно посмотрел на писаря.
В подсвечнике осталась только одна свеча, ее мне было достаточно. Нужно смотреть на его мимику. Отслеживать, чтобы понимать, врет или нет.
— Правила такие. Говорим тихо, нечего ночью орать. Это раз. Два. Соврешь, будет больно. Три. По пути все скажешь, получишь шанс жить дальше. Четыре. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Понял?
Писарь кивнул. Я аккуратно вытащил кляп.
— Я это, я… — Начал он, было, тараторить.
— Вопроса не было. — Пришлось отвесить ему слабенькую оплеуху. На что бы мозги выбить, а для профилактики.
Савелий все понял, замолчал. Смотрел в пол.
— Кто приказ дал?
— Так это, мы это…
— Ты по-русски говори, а не вот это все.
— Сами мы.
Вроде правду говорит. Этот хмырь у них здесь главный заговорщик? Не похоже, быть не может.
— Ты что ли главный тут, тать.
— Нет, нет. Просто…
— А как тогда?
— Ну, так ваша милость приехали. Про татар говорить начали, про Маришку. Воду мутить. Ну и я решился, что надо, что пора.
— Убить, а меня подставить?
Писарь молчал.
— Говори, так?
— Так. — Он сжался, ждал удара.
Его не последовало. Смысла нет. Нужно дальше расспрашивать, а не избивать. И так все ясно. Свое он уже давно получил. Там в коридоре.
— Второй кто?
— Конюх, верный мне человек. Глупый, но преданный. Что с ним?
Еще одна оплеуха. Уже посильнее. Условия нашего общения нарушил, получай.
— Вопросы задаю здесь я. Ты отвечаешь. Друг твой, мертв. И ты помрешь, если захочу.
Писарь шмыгнул носом.
— Ты его не жалей. Ты сотни людей, тысячи под сабли татарские и арканы пустить собирался.
— Нет, не так все.
— А как? Давай-ка, кратко свою версию.
Писарь молчал, сопел.
— Слушай, резать тебя и жечь я не хочу. Но если надо, сделаю. Поверь мне. Давай по существу, ты говоришь, что да как, а я думаю, что с тобой делать. Монастырь может или смерть быстрая. Помимо виселицы же есть еще что пострашнее. Понимаешь?
— Понимаю. — Процедил он сквозь зубы. — Петька у них мой.
— Какой Петька?
— Сын. Жену убили. Один он у меня остался. Если не сделаю, что должно, порешат его. — Савелий уставился на меня.
Так, похищение людей, разбой, грабеж, угрозы, шантаж. Эти Маришкины люди ничем не гнушаются. Брат казацкого атамана не был исключением.
Неприятно, но жалеть этого человека я не видел никакого смысла. Да, у всех нас есть слабые места. Есть на что надавить. Но, ты же выбираешь между смертями сотен, тысяч человек и жизнью одного родственника, которого может, уже и нет. Скорее всего, мертв он давно.
Служить таким людям, как Маришка в надежде, что они выполнят свои обещания. Вернут тебе то, что взяли, когда ты исполнишь свою часть сделки — глупо. Не бывает так.
— Сын, значит. — Проговорил я после паузы. — Горе у тебя. А ты подумай, сколько таких как Петр твой судьбу его разделят. Если все по-разбойничьи будет, сколько погибнут, а?
— Нет, нет.
— Да. Рассказывай. А я, может быть, горю твоему помогу. Маришку мы изведем, это тебе мое слово. Если жив Петр, еще будет, отпустим его. Вернем сюда. Ну а если мертв. — Я сделал паузу. — Сам похороню, лично, как положено.
Писарь уставился на меня. Слезы потекли из глаз.
— Откуда ты взялся такой? А?
