Конфликтов и тяжб между конголезцами и европейцами становилось все больше и больше. Кто-то уже, чувствуя недоброе, ликвидировал свои дела, упаковал грузы и отправлял их через Леопольдвиль и Матади в Антверпен: морем дешевле. Старые отношения в «бельгийско-конголезском сообществе» лопались еще до официального объявления независимости, а как сложатся новые — никто не мог предвидеть. Председатель социал-христианской партии Бельгии Лефевр обратился с открытым письмом к союзу синдикалистов Восточной провинции, в который входили европейские предприниматели и часть служащих. Вот текст этого обращения к соотечественникам в Конго, датированного 12 мая 1960 года: «Господа, ответственные бельгийцы в Конго, которые сеют панику или позволяют, чтобы ими овладела паника, являются или преступниками, или никчемными людьми. Они компрометируют труд Бельгии в Конго, подрывая бельгийский авторитет зрелищем морального падения. Многие территории в Африке и в Азии уже перешли от колониального режима к полной независимости без всякого кровопролития. Я не вижу причин, доказывающих, что в Конго будет иначе. К тому же все предосторожности были сделаны для поддержания порядка — и это при помощи европейцев, сумевших сохранить хладнокровие».
Причин назревающего кризиса не видел не только господин Лефевр. Конголезская пирога заметно оседала под тяжестью больших и малых проблем, политических и расовых, экономических и социальных, финансовых и племенных, общественных и семейных. Но течение несло и несло ее вперед.
Лумумба не знал покоя. Летал самолетами. Из городов отправлялся в провинцию на автомашинах, украшенных лозунгами партии. Митинги длились по шесть-десять часов. Ночевал в деревнях у костров, где снова начинались беседы, длившиеся до утра. Назавтра то же самое. Собравшиеся настоятельно просили, чтобы перед ними выступил непременно Лумумба: других ораторов слушали не с такой охотой. И он говорил, вызывая на полемику, на спор крестьян. Каждый митинг убеждал его, что в народе пробуждается чувство человеческого достоинства, укрепляется понятие национализма с явным оттенком местничества. Этот национализм не был общеконголезским, он всегда, упирался в то или иное племя, в гордость за своего вождя, который в какой-то схватке наголову разбил иноплеменных соседей.
В Конго не было общенационального героя. Отдельные вожди, как случалось в истории, объединяли родное им племя, а перед угрозой нашествия вступали во временные союзы с другими. Кончались войны — распадались союзы. Недавние соратники ссорились, друг становился врагом, а вчерашний противник превращался в единомышленника. Корыстные цели примиряли конголезских вождей с европейскими предпринимателями, открывателями новых рынков на территории Африки.
В районе Кванго Лумумба услышал повествование о киамфу Наимба Нкумби, который сколотил войско и долго сопротивлялся бельгийскому отряду. В одном из сражений король был убит. Его нож, символ власти и одержанных побед, бельгийцы передали враждовавшему с Наимба Нкумби вождю Луко Киза. Тот не любил верховного повелителя племени баяка, но еще больше ненавидел бельгийцев. Чтобы не запятнать себя сотрудничеством с иноземцами, Луко Киза сбежал в Анголу. Его сыновья не желали брать ножа Наимба Нкумби из рук бельгийцев. Свыше шестнадцати лет скрывались они в лесу. Когда район был усмирен и в нем утвердилась бельгийская администрация, народ все равно признавал своими вождями сыновей Луко Киза. В лес им носили подати, приводили жен, гнали в джунгли провинившихся, чтобы вожди определили наказание. Теперь полномочная делегация племени баяка прибыла к Лумумбе за советом: кого выдвигать в парламент — наследников Наимба Нкумби или братьев Луко Киза?
Конголезская провинция навечно вписала вождя в свою повседневную действительность, теперь же у него появлялся реальный соперник не из числа прибывших из-за океана чиновников, а из среды своих соотечественников. Лумумбу считали большим вождем, его слушали п слушались. В провинции Киву после одного собрания к Лумумбе подошел плохо одетый африканец.
— Выслушайте меня, бвана Патрис, умоляю вас…
