Колониальная пропагандистская кисть не жалела черных красок, упражняясь в изображении обобщенного типа конголезца. Упражнение в напраслине и клевете на целый народ, в изощренных, унизительных историйках, появление которых продиктовано озлобленностью, страхом перед будущим. Предавалось забвению и то, что говорилось раньше хорошего о конголезцах самими бельгийцами. Перед независимостью расцветал еще один ее враг — расизм. Собственник, для которого в нажитом — все, готов защищать свои богатства с помощью любых средств. Пренебрежительное отношение к целому народу порождает ответную реакцию — прогрессировал африканский расизм, оживлялась слепая ненависть к любому белому на том только основании, что он белый. Классовый подход подменялся расовым. Обстановка накалялась. Все чаще стали случаи избиения европейцев, ограбления их особняков, насилия, оскорблений. В одиночку бельгийцы уже не появлялись в африканских кварталах больших городов. «Бельгийско-конголезское общество» дышало на ладан.
Колониальные власти круто повернули избирательный курс: в атмосфере антагонизма нечего было и помышлять о выдвижении в члены парламента депутатов от европейского населения. Колония бельгийцев оказалась в состоянии изоляции.
Расизм африканцев сдерживался военно-политической машиной, системой наказаний, тюрьмой, и все же он давал о себе знать и выходил наружу. В Леопольдвиле на бронзовый бюст короля Леопольда навешивали веревку, окрашенную в черный цвет. На пальмах и баобабах вешали чучела европейцев. Предпринимались ночные налеты на загородный фешенебельный ресторан «Давиньер». Африканская прислуга отказывалась от работы в домах белых. Волна расизма захватила и цветных, мулатов, рожденных от браков европейцев с местными.
Собственно, настоящие браки были редки: в большинстве речь идет о временных связях. В Конго не существует бракоразводного института. Африканские браки базируются на традициях, на моральных обязанностях одной семьи, одного клана перед другими. Главную ответственность за воспитание детей несет женщина. Ребенок знает мать, и ее присутствие он ощущает всю свою жизнь. Во многих случаях отец — понятие номинальное. Многоженство стирает личность родителя. Кроме того, супруг может оставить одну семью и обзавестись второй, а то и третьей. Дети остаются с матерями, которые и выступают в роли настоящих глав семей. Отец не несет материальных обязанностей перед брошенным на произвол судьбы потомством.
Нетрудно открыть ночное кабаре «Белое и черное», пригласив туда танцовщиц из Европы и Африки. Но мир знаком с черно-белым обществом Соединенных Штатов Америки, где, конечно же, не все американцы расисты и не все негры проникнуты жгучей ненавистью к белым. Жизнь — не красочная этикетка, она глубже легковесных слов о дружбе. Раздоры бывают даже в одной семье, среди одного народа, между родственными племенами и народностями, между самими белыми и самими черными. И если избавить страну от всех европейцев, схлынет ли волна гнева, воцарится ли спокойствие? Вряд ли. Да и без европейских специалистов страна не сможет нормально существовать. Так думал Лумумба, но… продолжал критиковать бельгийцев. Один случай внес существенную поправку в его разоблачение колонизаторов.
Лумумба выступал в Стэнливиле, где его знали, уважали, где большинство жителей шло за ним и беспредельно верило ему. Полно знакомых по работе, по партии. В политическом отношении этот город всегда опережал официальный и более сдержанный Леопольдвиль- лозунг «Долой бельгийских колонизаторов!» прочно вошел здесь в обиход ораторов, и никто не боялся произнести его. Этим призывом закончил свою речь и Лумумба. Вдруг из взволнованной публики раздался женский голос:
— Не все бельгийцы плохие!
Наступило замешательство. Лумумба ответил:
— Я не утверждал этого. Вы меня неправильно поняли. Подойдите сюда, мы объяснимся. А, это ты, Донасия! Я так рад тебя видеть…
Эта молодая бельгийская женщина прибыла в Конго на работу по контракту с колониальной администрацией на родине она не могла найти себе занятия. Вышла замуж за конголезца Мондеке и нарожала ему кучу детишек. Лумумба заходил в их семью. Он спрыгнул с импровизированной трибуны, подошел к Донасии и пожал ей руку.
— Я конголезцев не эксплуатирую, Патрис, и тебе это хорошо известно.
— Ну, полно, Донасия, сердиться! Я критикую монополии, систему эксплуатации в целом, а не отдельных людей…
— Про монополии я бы сказала не менее резко, чем ты. Тут у нас нет расхождений. Но ты задел всех бельгийцев. А мы с мужем не можем сколотить денег на билет до Брюсселя. У меня там больная мама…
В Стэнливиле только и разговоров было об этом происшествии на митинге.
