Патрульные Апокалипсиса полностью

– Потому что, как мне сказали, ты занесен в некий список, Клар. Притом ты не пользуешься всеобщей любовью. Честно говоря, я бы избавился от этого твоего «Дюзенберга».

– Что? Это же классика!

– Это немецкая машина.

– Черта с два немецкая. «Дюзенберг» – американская машина, сделанная в Вирджинии!

– Но название, понимаешь.

– Нет, ни черта не понимаю!

Кларенс (Клар) Огилви подъехал к своему дому, размышляя о том, что сказать жене.

Пожилой бритый мужчина в очках с черепаховой оправой и сильными стеклами, увеличивавшими его глаза, стоял в тридцати футах от пассажиров, которым предстояло пройти проверку перед вылетом в Штутгарт, Германия, рейсом «Люфтганзы» № 7000. Каждый пассажир предъявлял вместе с авиабилетом свой паспорт и ждал, пока служащий сверял его с данными на экране невидимого компьютера. Бритый уже прошел проверку, и посадочный талон лежал у него в кармане. Он с беспокойством наблюдал, как к стойке подошла седая женщина и предъявила свои документы. Через несколько мгновений мужчина с облегчением перевел дух: его жена прошла контроль. А через три минуты они встретились у газетного киоска: оба разглядывали выставленные журналы, делая вид, что не знают друг друга. Однако они шепотом обменялись несколькими фразами.

– С этим кончено, – сказал по-немецки мужчина. – Посадка через двадцать минут. Я пойду с последней группой, а ты иди с первой.

– Не слишком ли ты осторожен, Руди? Мы совсем не похожи на фотографии в наших паспортах.

– В таких делах лучше проявить чрезмерную осторожность. Утром меня хватятся в лаборатории – возможно, уже хватились, если я понадобился кому-то из коллег. Мы продвигаемся семимильными шагами в получении оптического волокна, которое позволит перехватывать передачи с международных спутников независимо от частоты.

– Ты же знаешь, я ничего не понимаю в этой белиберде…

– Это не белиберда, дорогая женушка, а серьезная большая исследовательская работа. Мы работаем по сменам, двадцать четыре часа в сутки, и в любой момент напарник может захотеть проверить по нашим компьютерам, как идет работа.

– Ну и пусть проверяет, дорогой муженек.

– Ты – просто ноль в науке! Программное-то обеспечение у меня, а я распространил вирус по всей системе.

– Знаешь, твоя бритая голова далеко не так привлекательна, как твои седины, Руди. Став такой же седой, я прощу тебя, если ты заведешь любовницу.

– Ты совершенно невозможна, дорогая!

– Так зачем же мы занимаемся всеми этими глупостями?

– Я тебе объяснял: Братство, только ради Братства!

– Политика наводит на меня тоску.

– Увидимся в Штутгарте. Кстати, я купил тебе то бриллиантовое ожерелье, которое ты видела у «Тиффани».

– Как ты мил! Мне будут завидовать все женщины в Мюнхене!

– В Ваклабрюке, дорогая. Мюнхен только по уик-эндам.

– Какая досада!

Арнольд Аргосси, обозреватель на радио и телевидении, исповедующий ультраконсервативные взгляды, с трудом втиснул свое массивное тело в слишком тесное для него кресло и сел за стол в студии. Надев наушники, он заглянул за матовую стеклянную перегородку. Там находились продюсер и многочисленные операторы, благодаря которым его пронзительный голос, столь любимый поклонниками, разносился по стране в отведенное ему эфирное время. Однако лучшее время ему давали лишь изредка, поскольку очарованных им слушателей становилось все меньше. Вероятно, многих возмущали его агрессивные нападки на все либеральное, чему он, кстати, никогда не находил вразумительной альтернативы. Постепенное падение его рейтинга ничуть не уменьшало его самомнения – напротив, он продолжал изливать на свою все уменьшавшуюся аудиторию все более яростные нападки на «лесбиянок-коммунисток», «женщин-фашисток», «убийц эмбрионов», «бездомных тунеядцев», извергая потоки обычной клеветы. В конце концов от него отвернулось даже «терпеливое стабильное большинство», усомнившееся в справедливости его обличительных речей.

Загорелся красный огонек. «В эфире».