Второй особенностью кинжала являлась форма цельнометаллической, выкованной с клинком монолитно рукояти, она смахивала на кость крупного животного. Рукоять переходила в клинок органично и не ощущалась тяжестью в руке, хотя была массивной. Несмотря на внешнюю простоту и аскетичность, я видел качество и технику изготовления кинжала. Это был боевой предмет, видимо, принадлежащий профессионалу. На металле отсутствовали клейма, чеканные узоры и насечки, по характеру которых можно было что-то определить. Но характерный изгиб и рукоять указывали, что он имеет явное сходство с ятаганом, оружием янычар.
Янычары, эти гвардейцы турецкого султана, не были этническими турками, их набирали из здоровых и сильных детей покоренных народов, обращали в ислам, обучали и воспитывали в военных школах, превращая в фанатично преданных османскому престолу бойцов. В чести у них была храбрость и воинское мужество, они без раздумья хватались за оружие, поэтому им было запрещено его носить в пределах города – ведь они легко могли справиться с любой стражей. В черте городе янычар мог при себе иметь только поясной нож, но вскоре они нашли способ, как обойти этот запрет. Поясные ножи янычар начали увеличиваться в размерах, постепенно приобрели двойной (вогнуто-выгнутый) изгиб и, наконец, стали полноценным оружием величиной в руку, за которым закрепилось название ятаган. Нож-переросток в умелых руках оказался удивительно удобным. Ятаган стал символом восточного коварства: клинок с двойным изгибом оставлял страшные рублено-резаные раны.
Им также можно было пользоваться в бытовых целях, к примеру, освежевать тушу барана или нарубить хвороста. Для воина-профессионала, проводящего значительную часть жизни в походах, эти качества кинжала оказались важны. Ятаганы затыкались за широкий матерчатый пояс. Встречались разные: короткие и длинные, с сильным и слабым изгибом. Они годились для метания; опытный янычар мог без промаха метнуть ятаган на 30 метров.
Мой образец скорее принадлежал к ятаганным ножам, так как в размере был всего 48 см. По форме изгиба он относился к ранним ятаганам, смахивал на известный клинок Сулеймана Великолепного, датированный 1526–1527 годами. Но у ятаганов того периода была прямая ручка, без так называемых ушей, которые появились позже, особенно у балканских кинжалов. Однако я выяснил, что «ушастая» форма рукояти в форме берцовой кости была давно распространена в восточном регионе, в Пакистане и в Северной Африке и, по всей видимости, изначально имела религиозно-символическое значение. Обычно щечки такой рукоятки изготовлялись из кости или дерева, у меня же она была сплошь из металла. В конце концов, я пришел к выводу, что обладаю неким ятаганным миксом, который по заказу мог изготовить очень опытный профессионал: налицо была мудрая инженерия. Мастер сотворил волшебную развесовку, тесак сам ложился в руку и служил ее продолжением, клинком хотелось упражняться.
Тогда в юности я частенько баловался кинжалом. Стоя перед зеркалом, наносил воображаемому противнику разнообразные удары: режущие с оттягом, с использованием естественной инерции оружия; колющие, удобные из-за двойного изгиба клинка, так как острие находилось параллельно рукояти.
Я научился крутить ятаган и перехватывать его из одной руки в другую. Конечно, это были движения дилетанта, кинжал можно было легко выбить у меня из рук, но я придумал целую серию движений и так ее заучил, что крутил его, как жонглер. Потом он надолго меня покинул. А сейчас я смотрю на вернувшийся ко мне кинжал и восторгаюсь красотой его линий. Мне хочется впитать его ауру и осмыслить ее. Я знаю, что с ним произошло потом, но не ведаю, что было до меня. Как он очутился в куче хлама у древних стен, которые много раз перестраивались? Ах, если бы возможно было узнать его историю! Я, может быть, понял, что дальше ждет кинжал и меня, так как я снова стал его владельцем.
Я не забыл заученные когда-то давно движения. Я стою, смотрю в зеркало и кручу в руках ятаган, делаю перехваты, кручу его, кручу… Вдруг мне вспомнилась песня из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой. Мерз я где-то, плыл за моря, знаю, это было не зря, не напрасно было… э-э-э-эх!»
Я кручу ятаган. Сияет сталь клинка. Через пространство и время я словно касаюсь рук тех, кто держал ятаган до меня. Передо мной распахивается калейдоскоп видений.
«Остались ли еще люди в той стране?» – изумленно воскликнул сидевший на Перекопе еврей – меняла и скупщик рабов, глядя на нескончаемые вереницы русских пленников.