Без толку. Раззадоренные пуще прежнего, они – её окружение на протяжении стольких лет – принялись улюлюкать и зубоскалить. Никто не изволил и слушать.
– Это не я!
В неё снова полетела тряпка. На этот раз запущенная с такой силой, что увернуться не было никакой возможности. Мокрый конец её больно стегнул девчонку по щеке.
Зала взорвалась хохотом.
Тряпка, ударившая по лицу, шлёпнулась подле Маришкиных туфель. Мокрая, в комьях пыли и волосах.
«Где же Настя? – Маришка забегала глазами по зале. – Неужто там, с ними? Тоже смеётся?»
Но отыскать в толпе подругу ей не удалось. Быть может, та просто удачно пряталась.
«Цыганский уродец тоже видит, как они унижают меня?»
У Маришки сильно дрожали губы. Когда у неё перестало получаться сдерживать слёзы, воспитанники стали сливаться перед глазами в одну безликую мешанину.
Варвара удовлетворённо склонилась над железным ведром. На её губах цвела улыбка.
Ковальчик опустила голову, пряча лицо за выбившимися из-за ушей прядями. Она не даст им увидеть. Она не даст им
– Э, чё встала, припадочная? Убирать-то кто за собой будет?
Маришка не двинулась с места. Не произнесла ни слова. Она словно окаменела. Словно оглохла. Только край подола трепетал над язычками туфель.
Её колотило.
«Я хочу, чтобы вы сдохли! Сдохните!
– Ты оглохла, что ль? – голосок совсем детский.
Маришка узнала его. Мелкая Аксинья была одной из любительниц послушать истории про воздушных пиратов и знатных господарочек в далёких поместьях.
Одной из тех, кто любил послушать её,
– Давай, шевелись! – следом полетела Аксиньина тряпка.
Как все они наглы, когда подпевают старшегодкам.
Тряпка не коснулась Маришки, шлёпнулась далеко от неё. Но девушка дёрнулась, будто её пырнули кочергой.
«Ты…»
Маришка повернула к малявке голову. Аксинья косилась на старшегодок, упивалась их одобрением.
– Чтоб ты сдохла! – просипела Маришка. Едва слышно, но с такой яростью, что стоящие ближе остальных к ней настороженно замерли.
– Чё она там лопочет?
– Чтоб вы сдохли, – отчеканила приютская. Громче, но всё равно недостаточно, чтоб слышали все.
Стоявшие близко к ней зароптали.
Маришка почувствовала собственную тряпку, давно крепко зажатую в кулаке – так, что пальцы заныли. Она стиснула её ещё сильнее.
– Все вы сдохнете, – Маришка едва заметно качнула головой. – И сгниёте в этой дыре!
Размахнувшись, она что есть силы запустила тряпку прямо в Аксинью.
С неимоверной скоростью та врезалась младшегодке в лицо.
Раздался мокрый «чванк».
И надрывный рёв, одиноким звоном сигнального колокола раздирающий повисшую тишину залы.
Никто этого не ожидал. Все вылупили на Маришку глаза, словно на диковинного зверя.
Маришка тяжело дышала, переводя взгляд с одного вытянувшегося лица на другое. Её так трясло, что стало слышно, как стучат зубы.
«Вы сдохнете здесь, – она сжимала и разжимала кулаки. – Все до единого».
Ей живо представилось, как Нечестивый выбирается наконец из-под кровати. Выползает – угловато, но быстро, – двигается, что мышелов, а то и стремительнее. И кидается на Варвару, на Саяру, на Аксинью, Алису, Володю! Впивается похожими на белых тонколапых пауков руками в их шеи. Дерёт кожу, пробираясь всё глубже и глубже. И их шеи выгибаются, становятся похожими на обглоданные куриные, проступают хрупкие позвонки…
Маришка только и успела, что попятиться.
Они налетели на неё сразу всем скопом, сбили с ног. Настоящая свора, чьи перекошенные злобой лица так друг на друга походили, будто были все они одной породы.
Маришка прикрывала голову руками, пытаясь ползти назад. Пока не ударилась затылком о лавку.
– Ах ты, тварь! – какой-то мальчишка, из старшегодок, схватил её за волосы и потащил к центру залы.
– Нет! Нет! – верещала Маришка, вцепившись ногтями в его руку.
Их рты скалились, с языков срывались ругательства. Такие грязные, что прежде приходилось слыхать их лишь от выпивох на ярмарках. Старшие подзуживали младших, и те первыми перешли в наступление.
Когда Маришку швырнули на пол, Терёша был
Его место быстро заняли другие.
Затем
Маришке приходилось лично о том слыхать, как за стенами приюта поговаривали, что воспитанники казённых домов не умеют жить вне его. Главной причиной называли страшное сочетание крайней наивности и «крысиного недуга» – безразличия ко всему, кроме собственного благополучия. Неумение сопереживать никому, кроме себя. Неумение дружить, быть частью общества. Володя говорил, даже Император их боялся.
