Маришке было смешно от этих пустых рассуждений.
Уж она-то знала наверняка – приютские умели быть так дружны, как никто из наружного мира. Володе не составляло труда сделать нелюдимую малолетку частью единого целого – сиротской стаи. Общества, ежели угодно. Надобно было использовать всего один ингредиент –
Носок чьей-то туфли врезался прямо ей в бок, повыше тазовой косточки. Маришка завизжала особенно громко, так, что засаднило горло. Но звук этот потерялся в возбуждённом сиротском гуле.
Каждый из них с пеной у рта выкрикивал обзывательства, но брани было уже не разобрать.
Они, словно мухи, слетевшиеся на сырое мясо, лезли друг на друга, пытаясь достать до Маришки. Особо кровожадные, как и обыкновенно, – младшегодки. Протискиваясь между туфель старших, они самозабвенно молотили кулаками по всему, до чего могли дотянуться. И порой удары их были куда болезненней тех, коими Маришку награждали ровесники.
Маришкины глаза были плотно зажмурены. Перед ними в черноте плясали разноцветные пятна, вспыхивающие ярче от особо болезненных ударов. Зелёные, жёлтые, синие.
Щёки щипало от слёз и крови. Разбитая губа была как чужая, совсем онемела.
Приютская ни о чём не думала. Голова словно окружена туманом, тем, что часто по утрам кутал пустошь. Только тошнота время от времени отвлекала на себя внимание. Рвота приближалась к глотке удар за ударом.
Маришка не знала, сколько минуло времени и сколько она сумела бы вытерпеть ещё, когда мерзко-громкий звон колокольца прервал самосуд.
– Разошлися! – гаркнула служанка.
И хоть никто не торопился выполнять этот приказ сию же секунду, постепенно ударов становилось всё меньше. В конце концов они исчезли совсем, и Маришке становилось всё легче дышать.
Возбуждённая толпа расступилась. Маришка открыла глаза и увидела облокотившуюся на дверной косяк Анфису. Она стояла, скрестив на груди руки, и немигающим взглядом сверлила скрючившуюся под скамьей приютскую. Во взгляде служанки удивительным образом сочетались азарт и брезгливость.
«Как давно она там стоит?»
– У меня есть вести для вас, – так и не оторвав глаз от Маришки, Анфиса выудила из кармана юбки конверт. – И вы уж мне поверьте, не самые приятненькие-то.
Прикроватная лампа тускло освещала дортуар дрожащим пламенем. Сколько керосина там оставалось, было неведомо, но Маришке думалось, что мало. Ещё немного – и комната погрузится в темноту.
А пока на облупившихся стенах устрашающе дёргались тени кроватных спинок, комодов. В соседних комнатах и коридоре было так тихо, будто Маришка осталась в мрачной усадьбе совсем
Тетрадь подрагивала в покрасневших от холода пальцах.
«
Она в третий раз перечитала последнюю дневниковую строчку, сжимая зубами конец карандаша.
«Найдена мёртвой… Опознал».
Челюсти сжались, и карандаш хрустнул. Щепки укололи язык. Маришка выплюнула отгрызенный конец на шерстяное одеяло.
Запёкшаяся кровь стягивала кожу под нижней губой. Она всё сочилась и сочилась – из губы, из десны. Маришка позволяла ей свободно стекать по подбородку. А его всё стягивало и стягивало. Он всё чесался и чесался.
Маришка снова потёрла челюсть основанием ладони. И застрочила в дневнике:
«
Будь карандаш поострее, на точке прорвал бы бумагу. Но приютским давно уже не выдавали заточных ножей. И грифель просто выдавил крошечный бугорок на обратной стороне.
Молиться. А что будет, ежели Танюшу не удастся спасти?
Всевышние всё же наказали её. Быть может, девочка прогневила их пуще остальных? Почему?
Маришкины глаза заскользили вверх по странице:
