«Может, стоит подумать о новом доме? Мы почти выпускницы, так и так нам тут осталось недолго…» – Маришка почти собралась с мыслями, чтобы сказать это вслух, как вдруг её остановил стук тяжёлых шагов.
Он же мгновением позже заставил обеих их оглянуться.
Из-за угла появилась рослая фигура смотрителя.
«Плохой сегодня день», – промелькнула в голове Ковальчик тоскливая мысль.
Терентий, завидев их, резко остановился. И по тени, пробежавшей по лицу его, было не особенно ясно, о чём он подумал, застав здесь чужачек.
Смотритель сделал шаг вперёд и снова застыл. Свет из кухонных окон упал ему на лицо. Побитое оспой, оно показалось им обеим восковой маской.
– А чаго это вам тут надобно? – губы его растянула улыбка, тогда как глаза оставались совсем холодными.
– Так… – Настя широко улыбнулась в ответ, обаятельно и ласково, будто это был один из влюблённых в неё городских повес, падкий на смазливые личики учитель этики или, в конце концов, Александр. – Так это, пг'осто гуляем мы, господин смотритель.
Терентий сделал медленный шаг в их сторону, и Маришке подумалось, что ступает он будто охотник, завидевший кулана. И это была
– А нечего тут гулять, – голос его был такой… хоть и скрипучий, но нарочито мягкий, как у ярмарочных дрессировщиков крыс. – Вам разве позволял кто?
– Ну и не запг'ещал… – улыбка Насти чуть поугасла.
А смотритель, наоборот, растянул губы сильнее – странновато так, будто оскалился. И снова шаг вперёд сделал. Неспешно, крадучись.
Воспитанницы отступили назад. Вместе. Как одна.
– Вам туточки не должно шляться, – сахарным голосом произнёс он, а усмешка его становилась всё шире, а рука медленно заползала за пазуху бушлата.
– Что вы делаете? – голос Маришки в мгновение охрип.
А Терентий не ответил. Терентий вытягивал из-за ворота свернутую кольцами плеть.
– Что вы делаете?!
Распрямляясь, кольца дёргались. Пока язык плети с шорохом не опустился на промёрзшую землю.
Маришка схватила подругу за рукав. У ног смотрителя плеть разворачивалась будто змея.
– Маленькие потаскушки, – оскал Терентия стал по-настоящему жутким.
Обе приютских, словно бы по команде, развернулись на каблуках и бросились прочь – в темноту, прочь от горящих окон.
Земля под туфлями скользила, то пестря ухабами, то роняя беглянок во впадины. Они бежали наугад, едва различая в темноте дорогу. Держась ближе к стенам усадьбы, воспитанницы пытались оббежать её с другой стороны – попасть к парадному входу, оказаться в спасительном тепле собственной комнаты.
Но смотритель преследовал их с быстротой медведя. Плеть лизала им пятки, заставляя взвизгивать, спотыкаться.
– Убирайтесь! – орал он, рассекая плетью воздух. – Пшли вон! Попадитесь мне только ещё хоть р-раз!
Он словно
И подруги бежали из последних сил, тщетно пытаясь оставить позади и плеть, и его самого.
Вот только они не были Володей или Терёшей. И скорости им не хватало.
Щёки Ковальчик щипало от слёз. И у неё сбивалось дыхание. Каждый раз, когда удар об землю приходился на больную ногу.
Вот только Ковальчик вообще не могла набрать привычной своей скорости.
В конце концов, Маришка, запнувшись об неё, со всего маху рухнула вниз. Мгновенье спустя жгучий удар по спине высек искры из её глаз.
– Поднимайся! Ну же, ты чего?! – Настя остановилась так резко, что сама чуть не оказалась на четвереньках.
Она схватила подругу за руку и сильно дёрнула, пытаясь поднять. Нога отозвалась болью, Маришка зажмурилась. Но свист плети, занесённой для нового удара, придал ей сил.
Настя бросилась наутёк, не выпуская руки Маришки и практически волоча ту за собой. Гулкий топот Терентиевых ног за спиной подгонял их сильнее хлыста. Он выкрикивал что-то обезумевшим, срывающимся на фальцет голосом, но вой поднявшегося ветра и гулкие удары собственного сердца больше не позволяли Маришке различать его слова.
Земля была скользкой от снега и влажной грязи. Несколько раз подруги хватались друг за друга на коварных поворотах. Только чудом им удавалось оставаться на ногах.
Когда впереди показался спасительный угол, Маришка уже почти выбилась из сил. Против собственной воли она переступала всё медленней, несмотря на вцепившиеся в запястья Настины пальцы.
– Не-ет, нет, – задыхалась подруга, с силой таща приютскую за собой.
Но у той подкосились ноги. Сердце билось так близко к горлу, что Маришке казалось, её им вот-вот вытошнит.
– Нельзя! Нельзя стоять! – Настя была в таком ужасе, побледневшая, синегубая, что её саму можно было принять за Нечестивого.
Маришка согнулась, опершись ладонью о стену дома. Она переводила дыхание, смаргивая цветные круги перед глазами. Спина зудела, как от ожога, и девчонка уже знала, что обнаружит там, стянув приютское платье.
– Пг'ошу тебя, идём!
