Рядом с их прежним приютом текла широкая река. Зимой она накрепко леденела, становясь вторым по значимости местом после городской площади. В морозы прямо на льду устраивались ярмарки, разбивались шатры бродячего цирка; бравые парни учили стоять на коньках краснеющих девиц, родители катали по кругу укутанных платками и шалями детей.
В приюте на всех было лишь пять пар коньков – накладных, какие цеплялись прямо к башмакам. Воспитанники затевали из-за них целые баталии – ведь часа, отведённого на прогулку, на всех не хватало. Мальчишки бились насмерть – до крови, до выбитых зубов и сломанных носов. Старшие лупили младших, те – девчонок. Последним почти никогда не доставалось коньков. Но со временем – и во многом то была Володина заслуга – приютские научились всё делать по уму. И по очереди.
Настя любила коньки – они дарили ей чувство полёта. Свободы. Она парила над рекой, балансируя на тонком металлическом лезвии. И вокруг были только ветер и скорость, смазанные краски природы, людей. И никаких мыслей.
От тёплых воспоминаний по её губам пробежала улыбка. Но быстро угасла. То их, пусть и немногое, но богатство, осталось теперь навсегда пылиться где-то в чулане старого приюта.
На верхней ступени обнаружились выпуклые маслянистые пятна. Кто-то – будто нарочно – постарался закапать воском всю половицу.
«Должно быть, осталось от прежних хозяев», – раздосадованно подумала девочка.
Необходимость разгуливать по дому со свечами канула в Лету с изобретением керосиновых ламп. А они вошли в обиход задолго ещё до Настиного рождения. Впрочем, всё равно оставались ещё те, кому нравились все эти старомодные порядки, церемонии, ужины при свечах. К примеру, та же Настина тётка, Паулина – она-то была той ещё любительницей пожечь свечи. Просто так, бесцельно. Она говорила, это поднимает ей настроение.
Настя присела на корточки. Восковые пятна всегда требовали особых усилий. Но ей приходилось справляться с задачками и посложнее.
Занесённая тряпка так и застыла в воздухе. Голос родственницы прозвучал в голове так отчётливо, будто стояла та прямо за спиной. Прямо сейчас.
Приютская подняла голову. Тяжело выдохнула. Но поблизости никого не было. Настю окружала тишина. И только. Такая долгая тишина, что сумела воскресить в голове давно похороненные воспоминания.
Приютская поглядела на тряпку, стиснутую в побелевших от холодной воды пальцах. Капли неровно срывались вниз – на пол.
А рука-то дрожала.
Настя принялась складывать про себя цифры – это было правильно, это помогало. Этому их учила Анна Леопольдовна. «Чтобы избавиться от ненужных мыслей, надобно занять голову чем-то сложным, например счётом. Один плюс один, один плюс два, один плюс три, а дойдёте до девяти – начинайте с двойки», – говорила она.
«Один плюс один – два; один плюс два – тг'и; один плюс тг'и – четыг'е…» – губы Насти беззвучно шевелились.
Она склонилась над ступенью и воротилась к работе.
«Один плюс семь – восемь; один плюс восемь – девять…»
Приютская отложила тряпку. Наклонила голову набок, изучая самое большое маслянистое пятно. А потом… а потом, вместо того чтобы сковырнуть его с половицы, её ноготь вдруг врезался прямиком в восковую кляксу. Оставляя на той неглубокую отметину. Вертикальную дугу.
Погружённая в счёт, приютская бездумно, сама того не замечая, проделала это ещё раз. И ещё.
Располосовывая пятно тонкими полумесяцами: вертикальный – вертикальный – горизонтальный.
Стоило отвлечься от нехитрой арифметики всего на миг, как тёткин голос снова ворвался в мысли. Всегда такой высокий, неровный, будто та никогда не могла определиться, в каком тоне ей говорить. Взлетающий то почти до визга, то опускающийся до еле внятного бормотания.
Вертикальная. Вертикальная. Горизонтальная.
Настина рука замерла. Тонкие дуги, выдавленные ногтем на восковом пятне, складывались в кривую «А».
«Агата».
Настя провела пальцем по неглубоким бороздкам. Не особенно понимая, что вообще делает. И ещё раз.
«А».
Воск так туго забился под ногти, что придётся вычищать его щёткой в клозете.
«Агата».
К своим шестнадцати Настя почти не помнила старшую сестру. Она и сама не знала, как это произошло. Агата растила её – одна, без родителей, – с самого малолетства. Но в памяти о ней отчего-то не осталось совсем ничего. Ни звука голоса. Ни цвета глаз. Образ её стёрся. Просто исчез.
«Всё началось с Агаты».
Или нет?
Настя посмотрела на иссечённую ногтем кляксу от свечи. Усеянная тонкими бороздками, она могла бы теперь ещё долго хранить бесконечный парад букв «А».
«Нет!»
Нет. Она
