– Да завалите уже! – рявкнул Володя, и Маришка, вздрогнув, вскинула голову.
Дважды ему повторять не пришлось, вся обеденная зала вылупилась на него в полном безмолвии. Даже Настя перестала болтать.
– Не забывайся, щенок! – Анфиса приподнялась с учительского места, на котором с чего-то решилась сидеть.
Её лицо стремительно набралось краски, ноздри подрагивали от возмущения.
Приютский не одарил её даже взглядом. Он по-прежнему смотрел в свою миску. И только желваки, перекатывающиеся по щекам, выдавали, как сильно тот зол.
Маришка попыталась сглотнуть ком в горле, но тот всё никак не хотел проскальзывать ниже по глотке. Она не могла отвести глаз от Володи. В груди… глупо-преглупо затеплилась
Она успела вовремя пресечь это в себе.
Володя ничего больше не стал говорить. Не удосужился даже одарить залу взглядом – как бы сделал обыкновенно, желая увидеть воздействие, произведённое собственными словами. Продолжил молча сидеть, будто был здесь и не здесь одновременно.
И тогда понемногу сиротский гул стал возвращаться. Сначала они принялись перешёптываться, поглядывая на Володю хоть и с опаской, но до ужаса любопытно. Ежели что – они хорошо знали – он мог кому-то и засадить. Однако затем, определив, что никакой угрозы больше от того не исходит, приютские и вовсе загалдели во весь голос.
– Он заступится за тебя, – восторженно пообещала Настя, пихнув подругу в бок. – Я увег'ена, вот увидишь! И ты наконец пег'естанешь киснуть. Сег'ьёзно, на тебе лица нет. Нельзя так, ты показываешь свою слабость.
Анфису вновь поднявшееся возбуждённое жужжание, казалось, совершенно не тревожило. Маришка покосилась на неё и была неприятно удивлена, что взгляд, коим служанка окидывала обеденную залу, был далёк от раздражённого. Будто бы даже наоборот.
Она была… довольна?
«Ей будто то и нужно…»
В иной раз Маришка сразу же бы поделилась наблюдением с Настей. Но сейчас… Сейчас ни ей самой, ни подруге было совсем не до того.
Настино
Она несколько раз бросала на подругу долгие взгляды в надежде, что та наконец замолчит и увидит, что происходит вокруг. Но Настя продолжала болтать обо всём на свете, кроме того, что действительно
– Я сказал, заткнитесь! – прошло минут десять, прежде чем зала огласилась новым Володиным воплем. Он даже поднялся на ноги.
«Скажите пожалуйста…» – Маришка стиснула край столешницы.
От резкого его движения стол подпрыгнул, и миска приютского перевернулась. Маришка вновь повернулась к Володе, да только глаза её больше не блестели надеждой. Много чести.
Их взгляды на мгновение скрестились. У Маришки защемило в груди.
«Ну же, скажи же им, – почти закричала она. Почти. – Скажи им, не было ничего!»
Он отвёл глаза.
«Ублюдок…»
Маришка отвернулась, сжимая пальцы в кулаки под столешницей.
Служанка вновь поднялась со своего места. Лицо её побагровело, а довольное выражение сменилось гримасой. Уставившись на мальчишку, она ткнула пальцем в сторону двери и прошипела: «Пшёл вон!»
Подчиниться служанке? Володя? Нет-нет.
Бывало, учителю приходилось волоком тащить приютского прочь из трапезной, причём за куда более тяжкие проступки. Гордый, невозмутимый, цыганёнок до последнего оставался в глазах приспешников победителем. Но на этот раз всё было не так.
Зыркнув на Анфису злобно, но бессильно, словно голодная псина на торговку мясом, Володя…
Он перешагнул скамью и быстро вышел из залы. Не обернулся ни на оклик Александра, ни на удивлённое сиротское: «Эй, что с тобой?»
«Трус». – Маришка выпрямила спину.
Теперь и она не глядела по сторонам, а уставилась перед собой, до белизны сжимая трясущиеся губы.
К вечеру пошёл снег. Впервые так рано на памяти приютских. Снег снова напомнил им, как далеко забрались они от прежнего дома. Но на этот раз он не дарил сиротам никакого ощущения близкого праздника солнцестояния, никакой надежды на скорые прогулки на коньках.
Нынешний снег был всего лишь предвестником жестоких холодов. И… возможно, чего-то ещё – пока не понятного, но так и витающего в воздухе.
Господин учитель вернулся к ужину. Ещё более хмурый и неразговорчивый, чем обыкновенно. О Танюше в деревне не слышали.
Весть о произошедшем в кладовке была воспринята Яковом почти безразлично. Ушедший глубоко в свои мысли, он трапезничал молча, ни разу не взглянув ни на Володю, ни на Маришку. Случаи, подобные этому, происходили не то чтобы редко. И обыкновенно вызывали у Якова праведный гнев. Но не в этот раз.
Нарушив сложившийся порядок, Анфиса распорядилась всем собраться на порку после ужина. Яков никак на то не отреагировал. Но, вероятно, тоже не посчитал нужным ждать до рассвета.
«Старый козёл». – Володя шёл на порку с тяжёлым сердцем.
