Паучье княжество полностью

Из-за испортившейся погоды показательное наказание Анфиса предложила проводить в парадной зале.

Володя шаркал по полу старыми казёнными туфлями. И подошва, и так отходившая на носке, морщилась гармошкой под пальцами.

Маришке… пришлось стать жертвой. Вынужденной. Необходимой.

«Во благо».

Ради общей их безопасности. Общих интересов.

И Володя с радостью бы принял наказание сам – сплошь зарубцевавшаяся от вечных побоев спина давно потеряла чувствительность к учительским розгам. Он не видел в этом ничего зазорного – одной поркой больше, одной меньше. Это никогда ничего не меняло. Для него. И едва ли для кого бы то ни было ещё. Порка есть порка.

Но перевести на себя стрелки было невозможно. Назовись хоть насильником – здесь ничего бы это не изменило. Это ведь тебе не свобода и не знатные барышни. По приютским правилам – по правилам обычного люда – девица всегда была прежде всего во всём повинна сама. Так уж заведено. Так было всегда. Волхвы говорили, что такие путаются с нежитью. Гуляют по ночам. Всё якобы из-за этого.

Так что покрывать их обоих – что уж теперь сделаешь – придётся Маришкиной, а не Володиной спине. В том нет его вины. Совсем нисколько. Он знал это так чётко, как знал, что соль солёная, а мёд сладкий. Но всё равно чувствовал себя… непривычно паршиво.

И ему это совсем не нравилось.

И ему пришлось буквально заставлять себя думать о другом. Ведь это «другое» было куда важнее. И у него неплохо получалось. Потому что… Потому что, да упырь задери, и несчастная Маришкина спина, гордость, шепотки других воспитанников – всё это ни шло ни в какое сравнение с тем… открытием, что им удалось совершить. Им двоим. Вот только Ковальчик, казалось, об этом совсем позабыла.

Он ведь её спас. Его хлипенький, наспех слепленный план… Он… сработал.

Застав за развратом, их не заподозрили в кое-чём куда-куда… худшем. В знании. Услышанное, до поры до времени задвинутое на задворки сознания, обретало в его голове всё новые и новые смыслы, обрастало подробностями, домыслами, вопросами. Клокотало внутри, вызывало бурю эмоций, настоящее головокружение. И одновременно с тем – глухой, тупой страх. Какой он не привык часто испытывать. Какой вгрызся во внутренности его лишь однажды, когда умер дадо, когда…

«Её спина заживёт».

В конце концов, розги не топор. Позорного столба в зале, конечно, не имелось. Так что, избавившись от платья и спустив до пояса нижнюю рубаху, Маришке пришлось лечь на скамью, услужливо выдвинутую Анфисой в центр.

Большинство приютских тут же уставились в пол. Негласным уговором было никогда не смотреть – на месте поротого мог оказаться любой из них. Да и зрелище это не назовёшь приятным.

Но учитель всё не приходил.

И тихие перешёптывания воспитанников, окруживших скамью, зародившиеся едва слышными, осторожными, переросли в жужжание. В ропот.

Володя скользнул быстрым взглядом по белой Маришкиной спине. На той виднелась красная полоса. Довольно свежий удар – откуда бы он мог взяться? Насколько помнил приютский, девчонку давно не пороли.

Светлую Маришкину голую кожу покрывали мурашки. В зале было холодно. Хотя довольно сносно – на Володин взгляд.

И всё же от вида обнаженной спины Ковальчик, его плечи и шея тоже покрылись гусиной кожей. А лицу стало жарко.

Володя отвел взгляд. И тихо сглотнул.

Приютские нервничали. Мялись с ноги на ногу, гудели вполголоса.

«Где учитель?» – доносилось со всех сторон.

Володя тоже задавал себе этот вопрос. Отсутствие Якова его нервировало. Как, вероятно, нервировало и Анфису.

«Где же ты? – Володя теребил зубами шрам на губе. – Старый козёл».

Внезапный свист розги, рассёкший воздух, заставил их всех замолчать. Капли воды окропили первый ряд замерших наблюдателей.

Анфиса снова опустила розгу в ведро с водой.

Володя сжал зубы, следя за движением её руки. Анфиса решила не дожидаться учителя? Были ли у неё на это полномочия?

Служанка ударила снова. Маришка зашипела. Влажные прутики секли куда больнее сухих. Маришка зашипела. Но не более.

«Умная, храбрая девочка», – подумал Володя, снова переводя взгляд на Анфису.

Стоило ли вмешаться? Требовать дождаться учителя? Володя так не думал. Володя считал, что Анфисино внимание – последнее, что им сейчас было нужно.

На бледной, даже белой в тусклом жёлтом свете светильников, спине Ковальчик наливались розовым изогнутые полосы.

Свист – всегда предвестник удара. И новый мокрый шлепок. Свист. И новый удар.

Маришкино лицо кривилось, сквозь стиснутые зубы изредка вырывались сдавленные вздохи. Не более того.

Не более того.

Володя жевал губы. Стараясь ни на что не смотреть, ничего не слышать, он делал вид, будто наблюдает за остальными. Но на самом деле его мысли уже спешно уносились куда-то совсем далеко – в каморку с мышеловами, за дверью которой шептались домоприслужницы.

– Довольно! – прогремел у них за спиною голос…

Учителя.

Володя резво обернулся, окидывая его – приближающегося к ним широким и чеканным шагом – заинтересованным взглядом.