Паучье княжество полностью

Маришка принялась за молитву. Пылко, с остервенением проговаривая просьбы о милости, о прощении. Её шёпот мешался с хороводом звуков, порождаемых снежной бурей. И всё равно, даже сквозь всё это, Маришка услышала ещё один едва слышный шёпот. Чужой. И вся похолодела.

«Всевышние, прошу-прошу…»

От ужаса волоски на руках встали дыбом прежде, чем до неё с запозданием дошло: шёпот доносился с соседней кровати. А слова различить всё равно было невозможно. Так что, открыв глаза и повернув голову, Маришка, раздосадованная собственными донельзя расшатанными нервами, раздражённо процедила:

– Всевышние, ну чего ты там бубнишь?

Настя так и лежала – носом к стенке, укутавшись с головой в одеяло. Только светлые волосы свисали с подушки.

– Моя сестг'а г'аспг'остг'аняла листовки г'еволюционных кг'ужков, – прошептала подружка. И хотя на этот раз голос был громче, она так и не повернулась.

– Что?! – Маришка впервые об этом слышала. Она приподнялась на локтях, о чём тут же пожалела: спину обожгло болью. – Правда?

– Пг'авда, – Настя издала странный звук – то ли смешок, то ли вздох, то ли всхлип. А потом добавила совсем механическим, бесцветным голосом: – И её посадили на кол.

Ковальчик поперхнулась собственными так и не покинувшими глотку словами. Рухнула обратно на кровать, не в состоянии отвести взгляда от затянутой одеялом тощей спины на соседней кровати. Таращилась на неё так, будто от этого зависела собственная жизнь.

А старые окна так и стонали от бушующего снаружи ветра.

– А меня… – противно скрипнули петли: подружка наконец перевернулась. И от её бледного лица и глаз, мерцающих в темноте, Маришке сделалось по-настоящему дурно. – Заставили смотреть.

– Кто это, дадо? – Вилош, высунувшись из кибитки, во все глаза смотрит на перекинутого поперёк отцовской лошади мальчика.

– Вот, приятель тебе, – отвечает цыган, спешившись. – У работорговцев увёл.

– У работорговцев?! – верещит Вилош, со всех ног бросаясь к диковинной дадиной добыче.

Отец снимает мальчишку на землю да ножом разрезает путы на его руках.

– Тебя как звать?! – Вилош тоже бросается на землю, уставившись в зарёванное лицо малыша. А затем недовольно цокает: – А-ай, беляночка… Дадо, но так он же не цыган!

– Не цыган, – кивает седой головой дадо. – То и лучше даже. Лальке пущай помогает. На рынке. Беляночкам-то и милостыню поболе дают.

– А он на слух-то как? Тугой, что ль? – Вилош толкает мальчишку в плечо. – Эге-ей, бледня, звать-то как тебя, говорю?

– Сашка, – бормочет тот в ответ.

– Ась? Та громче базарь, я не слышу!

– Александр!

От его внезапного рёва Вилош отскакивает назад. А затем как захохочет:

– Лады, Александро! Давай! Всё мне рассказывай! Что тама у работорговцев? Ты как к ним попал-то? Та не реви, траúн те шявé![2]

По коридору Володя шёл быстро и почти бесшумно. Но не крадучись, нет. Он предпочитал чувствовать себя в доме хозяином, а не вором. Даже в том, который на самом деле залез обчистить.

Так его учил дадо. Цыгане учат своих детей премудростям, копившимся в общине веками. Да начинают сызмальства – кто знает, когда судьбе понадобится развести их по разным тропам? И хоть многого из тех уроков Володя уже не помнил, он неустанно заставлял себя повторять слова отца: «Вор тот, кого поймали. Покуда обе руки целы, не прячь глаза и держи спину ровно – ты честный горожанин».

Темнота его не тревожила. Он знал, пока считаешь её защитницей, а не угрозой, ты в ней охотник, а не жертва.

Володя не раз и не два убегал по ночам из приюта. Не насовсем, нет – сытая и тёплая приютская жизнь была ему по душе. Приходилось, правда, терпеть взрослых и непривычный уклад… Но то не шло ни в какое сравнение с участью, уготованной малолетнему цыганёнку городскими улицами.