Она будет заботиться о нём. Она уже это делала – она мыла его, приводила в порядок. А не тратила время на глупые страшные выдумки. За что они так с ним? Да, усадьба грязная, да, старая. Ну и что? Зачем же ставить на ней крест только потому, что не нравится её вид?
Настя единственная удосужилась осознать: чем дальше от города – тем безопаснее. Никого лишнего. Никаких странников, никаких прохожих. Здесь знаешь, кого остерегаться, а кому доверять. Никаких чужаков. Никаких неожиданностей. Лишь горстка озлобленных детей – а их знаешь как облупленных, всегда ведаешь, чего от них ожидать…
«А пустошь?»
Она взглянула на себя в зеркало. Чёрные пятна по краям стекла казались причудливой старинной рамой.
«Ну пустошь, и что ж с того? Какая ерунда».
Она улыбнулась своему отражению. Получилось вымученно и злобно.
Но это ничего. У неё хорошенькое личико, высокий лоб и преогромные глаза.
Ещё пару лет – и она навсегда покинет стены приюта. Каких-то пара лет! Что они в сравнении с теми шестнадцатью, которые уже удалось пережить. Настя выйдет замуж, уж личико сослужит ей хорошую службу. Быть может, даже за Александра… Только когда тот
Каких-то два года – и весь мир смиренно ласкается о твои щиколотки.
Ни Маришкины выдумки, ни Володины – ничто это не стоит тех рисков, к каким они силятся её склонить.
Александр… Александр мог бы убедить её, но…
Она уже решила. Быть может, прямо в эту секунду, а может, и раньше. Но окончательно.
«Сколько ещё таких Александров у тебя будет!»
Настя сполоснула руки. Остудила влажными ладонями щёки, и те загорелись румянцем. Да, она была прелестна.
Оказавшись вновь в коридоре, Настя прислонилась к окну. Вдохнула полной грудью морозный воздух, сочащийся из неровных широких щелей.
Пустошь. Пустошь. Пустошь.
Она была так бела, что колола глаза. Покрытая тонкой корочкой снега, блестящего, переливающегося в свете окутанного дымкой солнечного круга. Неужто к ней невозможно привыкнуть? Она ведь тоже по-своему красива. Хороша. Словно неполированная слюда.
«Маришка… Маришка дура. Пусть, ежели хочет, уходит. Одна».
Стекло холодило лоб. Настя чувствовала, что слёзы щиплют глаза. Но решение уже принято.
Подружку всё равно вернут. Уж после пропажи Танюши, так просто Маришке не убежать. Её накажут, но это ничего. Может, хотя бы придёт в себя…
И они будут вместе. Да. Обязательно будут.
Как раньше.
От дум её отвлёк возникший на границе пустоши силуэт. Там, где снежное поле встречалось с серым небом.
Настя прищурилась.
Неужели уже воротился учитель? Так скоро?
Силуэт вдалеке был окутан клубами дыма. Двигался быстро.
«Паровой снегоход?» – её сердце кольнуло.
Кому придёт в голову забираться в такую даль? Быть может, он из деревни?
«Он точно едет сюда».
Девчонка спешно сбежала по лестнице – по-прежнему пустынной, ни души вокруг. Она хотела было свернуть в трапезную, притаившуюся прямо за парадной залой, – рассказать о паровых санях Маришке и остальным.
Но на полпути Настя остановилась.
В зале, на лестнице, в галереях-балконах – даже тех, что торчали под самым потолком, – не было совсем никого, кто бы мог за ней проследить?
«Не суйся в это», – сказала она себе.
Но… Ей так хотелось знать, кто этот человек на паровом снегоходе. Откуда он? Чего ради приехал?
Что за вести он может нести?
И что вообще творится там – во внешнем мире?
Во двор Настя выскочила как раз вовремя – паровые сани тормозили у ворот.
Наездник был грузным, в чёрных форменных брюках, жакете, на нагрудном кармане серебряной нитью вышита «П». Такая же вышивка красовалась и на фуражке.
«Письмоносец!»
Приютская сбежала вниз по ступеням, бросилась по гравийной дорожке к воротам. Сердце колотилось, трепетало в груди.
– Д-добг'ый день, господин, – она прижалась лбом к чугунной решётке. Дыхание сделалось сбивчивым и тяжёлым. – Чем могу я услужить вам?
– А вы, сударыня?.. – отозвался он, неловко слезая с пароцикла.
– Служанка! Тут недавно, – девочка улыбнулась кокетливо, но слегка нервно. Поспешила исправиться, игриво разгладив подол коричневого платья. – А вы из дег'евни?
– Чаго? Не-ет, конечно, нет, – он по-простецки улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках. – Я-то это… городской.
– О-о! И какие вести слышно? – Настя пустила в ход всё своё очарование, на какое только была и способна. Но она так переживала… – Ах, г'асскажите, г'асскажите всё, что знаете! Тут так тоскливо…
Приютская тараторила, будто трещотка. Она знала, мужчин это сбивало с толку.
– Э-э, – письмоносец, казалось, не сразу разобрал её слова. – Прошу меня извинить, сударыня, – он досадливо потёр подбородок. – До вас так долго ехать. У меня так много ещё адресов…
– Ну хоть самую-пг'есамую малость… Что слышно из двог'ца?
– Из…
