И он, должно быть, заразил меня своим безумием, потому что забыв про все разумные доводы против, все правила и всякую осторожность, я кивнула, соглашаясь. Принимая неизбежное.
— Мне нужно будет прикоснуться… К коже.
— Где?
— В любом месте. К руке, к пальцам…
Я медлила всего секунду, но Паук будто почувствовал, что я сказала не все. Потому что сильнее сжал мою ладонь и повторил:
— Где? Где будет эффективнее?
— У виска. Или… Или на груди, там… где сердце.
Он коротко усмехнулся. Поднялся на ноги одним быстрым текучим движением, встал передо мной.
Я молча смотрела, как он расстегивает рубашку. Неторопливо, без спешки, пуговицу за пуговицей, не отрывая от меня темного взгляда, как будто бы я могла передумать, если бы он отпустил меня.
Если бы высвободил из паутины.
И если бы я этого хотела.
Последняя пуговица поддалась. Паук потянул полы рубашки в стороны, обнажая грудь. Янтарный амулет на толстой серебряной цепочке чуть покачнулся.
— Снимай перчатки, — коротко и глухо приказал Паук. — Обе.
— Но достаточно…
— Обе, — оборвал он. — Обеими руками.
Пальцы дрожали. Разношенные мягкие перчатки, ставшие столь привычными за долгие годы в Бьянкини, вдруг показались тугими и неподатливым.
Паук смотрел прямо на меня — сумрачно, выжидающе — и я не могла избавиться от чувства, что шагаю прямо в пропасть. Что это прикосновение, запретное, недозволенное, нарушающее все правила, за послушное соблюдение которых мне сохранили жизнь, станет началом падения. Крушения. Того, чего нельзя будет забрать обратно.
Я не ощущала человеческой кожи под обнаженными пальцами уже целую вечность. И боялась — до дрожи, до панически прерывистого дыхания боялась. Наверное, настолько же сильно, насколько по — настоящему жаждала этого.
— Закрой глаза, — тихо попросила я. — Пожалуйста.
Паук подчинился. Без слов, молча. Только резко втянул воздух, будто вдыхая мой запах, запоминая его, и опустил веки.
— Давай, — выдохнул он. — Сейчас.
И я коснулась.
Я вошла в его разум свободно, не встретив привычного ответного сопротивления, которое всегда бывало с другими. Скользнула, как вода в пустой сосуд, жаждущий, чтобы его наполнили. В первое мгновение эта кажущаяся легкость испугала: если у Паука нет даже простейшего рефлекторного отторжения ментального воздействия, как же получится обмануть Витторио? Но когда видения его прошлого закружили меня цветастым калейдоскопом, пришло истинное понимание произошедшего — Паук раскрылся, пропустил в свой разум именно меня.
Ослепительно белое южное солнце на глубокой синеве неба. Яркие цветы на колючих ветвях причудливых деревьев. Воздушный змей в жарком мареве полудня, его длинный хвост завернут алой спиралью. Перепачканная мальчишеская ладонь, крепко сжимающая тонкую, но прочную нить.
В воздухе — смех, высокий и звонкий. Маленький Доминико держит в руках вырывающегося змея, и торжество рвется наружу, не желая оставаться внутри. Получилось. Он смог.
В его детстве было много солнца и смеха. Вот соленые морские брызги оседают на коже. Песок золотыми искрами сыпется сквозь пальцы. На фоне лазурных волн вырастает замок с семью башнями — по одной на каждого брата. Они, мальчишки Эркьяни, всегда были по-настоящему дружны.
А вот теплая улыбка на родных губах. Объятия. Мама — всегда самая прекрасная, всегда самая добрая. Отец — пусть он и хмурится, но в глубине души Доминико точно знает: ему простят и разбитые колени, и порванную куртку, и рассеченную бровь. Он прав — он вступился за младшего брата.
Ему всегда хотелось защищать. Маму, братьев, Ниаретт, весь мир. Темный огонь в его крови разгорался особенно ярко, когда что-то было не так — неправильно, ложно. Доминико всегда был защитником — он родился им.
Воспоминания проносились мимо, ускоряя ход, и я касалась их легко и бережно, опасаясь повредить, точно под пальцами были тончайшие шелковые нити. Лица родителей и братьев, руки, ловко вращающие темный накопительный кристалл, выстраивая потоки энергии в камне, ощущение свободы, когда ветер треплет волосы и гриву разгоряченного от скачки коня. В это хотелось окунуться, раствориться — стать частью этого незамутненного, всеобъемлющего счастья, которое наполняло жизнь Доминико.
Хотелось стать частью его жизни.
И вот она — нить, казавшаяся крепче, ярче других. Момент, пропитанный множеством противоречивых эмоций, отправная точка того, что преобразило мальчика в мужчину.
Маскарад. Кружащиеся в танце пары. Золотистые блики свечей на вычурных фамильных драгоценностях и кристаллах, украшающих камзолы и платья разодетых гостей.
Веньятта. Холодный город лжецов в дорогих одеждах. Город, где среди пустоты светских разговоров и фальшивых улыбок, среди неприязни и откровенной ненависти, он вдруг увидел ее.
И она изменила его жизнь.
Она показалась ему сотканной из света — ослепительно прекрасная в бело-золотом платье, расшитом сияющими кристаллами, окруженная физически осязаемым облаком чистейшей бело-серебряной силы. Он моргнул, зажмурился, но она осталась в его голове, будто выжженная под веками — желанная и недосягаемая.
