Я хохочу. Мне импонирует болтология с этим чудаком. Под его бунтарской гримасой, чувствую, скрывается открытая добрая душа, жаждущая, ищущая. Нет у него чёрного камня за пазухой, несмотря на «сатанинский» антураж.
— И в чем там смысл у этого Мильтона? — спрашиваю, — у него же вроде сюжет из Библии?
— Да, — кивает, — из Библии. Ну, там о противостоянии падших ангелов богу, о борьбе ангелов света и демонов тьмы. А бунтарский образ Сатаны такой могучей силы, настолько вдохновенно потрясающий, словно бы автор не богобоязненный пуританин, а сам — из наших. Этот Мильтон жил в XVII веке — как его на костре не сожгли, уму непостижимо.
Мы незаметно переходим к планам на каникулы, вспоминаем всякие уморительные школьные проделки, комичные казусы. Егор, как и я, заканчивает десятый класс. Затронув эту тему, он со смешком роняет:
— Слышал я кое-что про вашу школу…
— И что же ты слышал, скажи-ка на милость?
— Да вот про Макса вашего, Мироненко — слава-то его мажорская по всему микрорайону шагает, впереди него.
— Да? — удивилась я, и добавила не без гордости. — Он мой одноклассник. И, кстати, встречается с моей подругой.
— А тебе-то чем тут гордиться? — подкалывает уже и он меня. — Ты огорчаться должна… что не с тобой такой красавчик встречается. И завидовать подруге. Наверно, и так завидуешь.
— Вот ещё! Он для меня глуп, — отмахиваюсь я, невольно задетая его словами. — У его родителей слишком много денег, и он привык, что всё валится на него без усилий его мозгов. Это делает его скучным.
— Лиса и виноград… — флегматично отзывается Егор.
— В таком случае, скорее, ты должен ему завидовать — такому красавчику и мажору.
Егор качает головой и ровным голосом равнодушно сообщает:
— Не в моих правилах завидовать пошлым глупым людям, разбухающим в своей популярности на дерьме. В моей жизни есть занятия поинтересней. Ну… например, паломничество…
Я остолбенела от слова «паломничество» у семнадцатилетнего скромняги-зау́чки: всё-таки его эксцентричность зашкаливает. А он сдержанно и терпимо мне поясняет, как бы вскользь.
— Как только каникулы… через три дня еду в Бельгию, в город Льеж. Хочу увидеть статую, о которой наслышан — Льежский Люцифер.
— Увидеть где, в городе? Или в храме? — ещё не врубаюсь я, потрясённая неожиданным ходом в его планах на предстоящие каникулы.
— В храме, конечно, где ж еще, — смеется Егор. — Католики-то — креаклы ещё те, покреативней наших православных ребят оказались. Прямо в само́м католическом соборе для верующих Люцифера и впендюрили… не взирая на святость этого места… Толерантность в действии — и к богу, и к дьяволу… А в действительности, у них получается — по поговорке: и нашим и вашим, а вернее всего — ни богу свечка, ни чёрту кочерга.
Мне любопытна парадоксальность его мыслей, хочется и своими поделиться:
— Так католики не только внутри своих храмов всякую демоническую нечисть впендюривают — у них и снаружи, на фасадах, не дай бог, её сколько…всякие гаргульи, змеи, химеры, монстры, демоны… Может, это у них игра такая для прихожан — и высокое, и низкое; и рай, и ад; и бог, и сатана… Заигрывание какое-то с нечистью, с демонами… с дьявольским… Я слышала, что даже в Ватикане, так сказать, в самом сердце католичества, есть музей Люцифера. Мрачнейшие экспонаты… И, как ни странно, общедоступны для осмотра… Двусмысленно как-то… А может, это форма подмены под прикрытием — для воздействия на подсознание, и даже для вовлечения? Может, это такой своеобразный «троянский конь» у них?
— Да, толерантность для этого удобна… она размывает всякие границы… и снаружи, и внутри. И реально сбивает с катушек…
Мы с азартом чешем языками, не задумываясь, что, возможно, кому-то со стороны может показаться, что по нам явно плачет психбольница.
— Послушай, — вспоминаю вдруг, — а ведь я тоже первого июня буду в Бельгии, только в Брюсселе. Папа едет туда на какой-то экономический симпозиум. И он нас с мамой с собой берёт. А его банк львиную долю поездки оплатит.
— Так, может, увидимся… если заглянешь в Льеж … — неуверенно предлагает Егор.
— Пожалуй, — отзываюсь я. — Хоть я и не любительница ходить по музеям и соборам.
Вот так штука! Я заинтересовалась такой седой древностью, как «Потерянный рай» Ми́льтона. Да ещё и льежской скульптурой Люцифера. А всё — Егор.
И вот через неделю я с родителями уже в Брюсселе, а через три дня собираемся в Льеж, как я и договорилась с Егором.
Из номера гостиницы общаюсь с Егором по скайпу. Он прилетит в Льеж чуть позже. Задержали какие-то дела, и он пока еще в России. Мама, сидящая со мной рядом, заглянула в монитор, и в момент, пока Егор ушёл за своей записной книжкой, шутит:
— Ухажер, что ли, новый?
Я смеюсь. Ну никак не могу представить Егора в роли «ухажера». Слишком уж он странен и невзрачен, хоть и неплохой человек.
Во время сеанса скайпа краем глаза можно углядеть тесную кухоньку типовой пятиэтажки, где обретается Егор… Мельком замечаю даже его мама́н. Пожухлую женщину с лицом-квашнёй, хотя и не толстая. Скорее, даже худая.
