Папа мой, сидящий неподалёку, тоже цепко всматривается в обстановку этой кухни. Он у нас человек практический, смотрит на всё и будто прикидывает что-то в уме. Он, проглотив тарталетку с осетриной и лимоном, запив это сухим белым вином и довольно крякнув, про себя прозорливо отмечает какие-то признаки отсутствия отца в доме Егора. Едва я отключила связь, папа тут же выкладывает нам свои наблюдения о неполной семье моего приятеля, отмечает некачественный кухонный гарнитур из местного магазина хозтоваров. И, наконец, высказывается полувопросом-полуутверждением:
— Катерина, ну зачем тебе это?!
В слове «это» чувствуется тончайший неповторимый оценочный оттенок. Я так и вижу, как он им смахивает Егора со стола, словно досадную мошку, небрежным щелчком пальцев. Мама тоже бросает реплики, ей не нравится проблемная кожа Егора и растянутый балахон футболки.
Папа продолжает:
— Сын разведенной женщины… Нет отца — не будет в парне мужского начала… Катерина, понятно, парень совсем неглуп, но начисто лишён здорового влияния нормальной полноценной семьи. И это рано или поздно проявится. — И как бы оправдывая свою тираду, многозначительно заключает, — всего лишь предостерегаю, не более того!
Мама сначала посмеивается, но потом ей становится жаль бедолагу Егора, и она пытается вступиться:
— А, может быть, отца попросту нет дома?
Папа отметает это предположение:
— Да в банке через меня проходит столько разных людей, что я там психологом стал не хуже нашей Веры, то бишь Николаевны. Здесь — точно разведёнка.
— Не говори «разведёнка»! — слегка протестует мама. — Это как-то грубо и неуважительно по отношению ко всем женщинам. Ты бы так же стал говорить, если б я с тобой развелась?
— Это исключено, — с весёлой улыбкой отшучивается папа, демонстрируя свою, хоть и игриво выраженную, но непоколебимо устойчивую уверенность в прочности их союза.
Маме, конечно, нравится эта его уверенность, но она всё-таки намерена расставить все точки над «и»:
— Это почему же?
Папа подкупающе смеётся, не говоря ни слова, легко целует её. И ей уже и не хочется ничего выяснять.
А я в том же шутейном тоне добавляю ещё и свой маленький выкрутас-коленце ко всей этой словесной чехарде:
— Папа, ты такой крепкий домостроевец! Жену и дочь из терема — ни-ни! Салфетки в зубы — и вышивать-вышивать-вышивать! Чтоб «разведёнками» и не пахло…
Мы уже все хором хохочем и начинаем без стеснения перемывать косточки другу нашему сердешному и его маменьке. Папа, гениальной интуитивист, угадывает, что она учительница, это через три дня и подтвердилось.
— Как ни прискорбно, но она классическая жертва на маленьком окладе, — прорывается неодобрение папы.
— Что ж ты хочешь — бюджетница, — пожимает плечами мама, — знаю этот типаж, сталкивалась.
— Вот уж точно, — в унисон вторит папа, — это, как правило, в массе своей, неинициативные персоны. Я навидался их в 90-е — учителя, медсестры, болтуны из НИИ… — им зарплаты задерживают, месяцами не платят, а они, дурачьё, на работу таскаются. Нет, чтоб попытать счастья… Чего они там хотели высидеть?! Им, видите ли, стыдно было на базаре торговать.
— А знаешь, что Вера говорила? — добавляет мама. — Вера очень точно о таких людях сказала, что вот стоит только им пообещать платить чуть бо́льшую зарплату, даже хоть на какие-то копейки больше, и они тут же проголосуют за возвращение «совка».
Я, слушая их, подтруниваю:
— Ну, вы, оказывается, оба ещё и маститые социологи!
— Мы просто предостерегаем тебя, Катерина, — примирительно отвечает мама.
— От чего?
— Чтобы ты не портила гены… — резюмирует папа.
Четвёртого июня я уже еду в автобусе из Брюсселя в Льеж. Родители отправляются со мной неохотно, только чтоб меня сопровождать.
Мы с Егором — перед собором: уже говорю стихами, да еще и звучит-то как-то двусмысленно. Почему-то там перерыв. Кое-где снуют гиды, но нам неприятно их надоедливое занудство.
Я без родителей. Они уже списали Егора как неперспективного. С нами лишь немного побыла мать Егора, а ведь папа угадал — она учительница в школе.
Очень милая женщина, хоть и несколько чудаковатая. Почему его мать выглядит такой старой?! Высохшая, с впалой грудью. А лицо-то при такой худобе как будто опухшее, с брыластыми щеками. Плюс очень светлые глаза, до белёсости. Но у этой уставшей, изможденной женщины прелестнейшая девичья улыбка. Никто из моих одноклассниц так не улыбается, с такой застенчивой нежностью и открытостью, у Егора, кстати, очень похожая на неё улыбка, явно по наследству передалась. Мать его всё никак не может поверить, что оказалась в Европе, ей дальше Сочи никуда не приходилось выезжать.
Егор, видно, ее очень любит. Он каким-то чудом, частным образом ремонтируя компы и заворачивая гамбургеры на подработке вечерами, ухитрился скопить определённую сумму для поездки сюда с матерью.
Мама Егора вскоре захотела вернуться в гостиницу на обед, входящий в стоимость путёвки, и оставила нас вдвоём. После её ухода Егор признаётся мне:
