Вотъ — эту самую Соломониду, старшую сестру, храпящую тамъ столь счастливо и сыто, — не возила ли она, съ двнадцати лтъ возраста, какъ добрая лошадь, на плечахъ своихъ, выручая ее изъ всхъ бдъ и невзгодъ молодого мщанскаго двичества въ суровой, замкнутой, старозавтной и бдной семь, гд всякая копейка гвоздемъ приколочена, и угрюмый трудъ съ утра до вечера держитъ всхъ, отъ стараго до малаго, за горло своею костлявою рукою? Соломонида слыветъ красавицей — румяная, блая, пышная, a она, Епистимія, маленькій, худенькій заморышъ, только глаза — по ложк, всхъ смущающіе необыкновенною голубою красотою своей… И нтъ y ребенка гордости и счастья больше того, что сестра ея — вотъ эта самая красавица Соломонида, ради которой шныряютъ мимо оконъ франты-чиновники, приказчики, вольноопредляющіеся, писаря, здятъ, рисуясь станомъ и усами, на борзыхъ коняхъ молодые офицеры. A красавица — на всхъ нуль вниманія, только дуется самодовольствіемъ, стрляетъ глазами, да хохочетъ, распвая жестокіе романсы. У строгой, жадной, сердитой матери, озвренной бдностью, все подъ замкомъ, каждый кусокъ сахару на счету, a Соломонида сластена…
— Пишка, укради!
Епистимія крадетъ… Пришла мать изъ людей — первое дло, проврка по състному шкафу…
— Это кто y меня тутъ хозяйничалъ?
Пухлыя щеки Соломониды блднютъ… Епистимія видитъ и шепчетъ:
— Небось… я одна…
И бжитъ изъ горницы нарочно съ такимъ преступнымъ видомъ, что мать бросается слдомъ, ловя ее и швыряя на ходу вслдъ, чмъ ни попадя:
— Ага, воровка! ага, каторжная! Ты опять? Ты опять?
Трещатъ по худымъ щекамъ Епистиміи жестокія пощечины, прядями падаютъ выдранные волосы изъ первой юной косы, заплеваны ея небесныя ясныя очи… Волченкомъ воетъ Епистимія, забившись на погребицу… Ничего! A Соломониду все-таки выручила. Ну, и пусть! Соломонида нжная, она побоевъ боится, подъ бранными словами дрожитъ, какъ осиновый листъ, — ей нельзя вытерпть такое… A мн что? Я желзная… Да я за нее… Ну, и пусть!
Семнадцатый годъ Епистиміи. Длинная она, тонкая, какъ свча. Голубые глаза радостные каждымъ взглядомъ міръ любовно обнимаютъ и Бога хвалятъ. Живетъ она y замужней сестры, Соломониды Сидоровны Скорлупкиной, въ родняхъ, не въ родняхъ, въ работницахъ, не въ работницахъ. Весь домъ, все хозяйство на себ держитъ. Соломонида только медовые пряники жевать уметъ, да чаи распиваетъ круглый день… Въ пятомъ часу утра встаетъ Епистимія къ работ, за полночь ложится… Но много силы и воли въ двушк и нтъ ея веселе и счастливе пвчей птицы на свт…
A старый баринъ Викторъ Андреевичъ Сарай-Бермятовъ на Чукотскій носъ ухалъ золото искать и покойника Евся Скорлупкина, мужа Соломониды, увезъ съ собою. Прошелъ мсяцъ, другой, — взбсилась Соломонида. Нтъ ея сонливе и лниве ни на какую работу, a — когда молодой водовозъ, Петруха Веревкинъ, привозитъ раннимъ утромъ воду въ бочк, Соломонида уже тутъ, какъ тутъ: и ворота отворила, и въ сарай проводила, и ужъ сливаютъ они, сливаютъ воду то тамъ съ сара… всего десятокъ, много два ведеръ надо перелить изъ бочки въ чанъ, a времени уходитъ — въ пору утечь цлому пруду…
A Епистимія во двор бродитъ, сторожить, не вошелъ бы кто ненарокомъ, не заглянулъ бы въ сарай…
Долго ли, коротко-ли, приходятъ отъ Евся Авксентьича всти:
— Возвращаемся мы съ бариномъ. Ждите отъ сего письма черезъ шесть недль.
Прочитала Соломонида, такъ и пополовла. Потому что была она беременна уже по восьмому мсяцу. Никто о томъ не зналъ, кром виноватаго, да сестры и матери, потатчицъ. Разсчитывала бабочка, что създить на богомолье, отбудетъ свое время и встртить мужа — какъ ни въ чемъ не бывала: чистенькая и безгршная. Анъ — мужъ то поспшилъ… A характеръ y Евся Скорлупкина былъ серьезный: драться — никогда пальцемъ никого не ударилъ, жену бить за низость почелъ бы, но тмъ больше она его боялась. И вс три женщины боялись, потому что были уврены: если Евсй найдетъ жену виноватою, то шумть много не станетъ, a возьметъ топоръ и оттяпаетъ на порог гршную Соломонидину голову.
Какъ быть? Привидніемъ въ одн сутки стала красавица Соломонида. Мать громко выть не сметъ, чтобы люди не спрашивали; зайдетъ въ чуланъ, спрячетъ голову подъ подушки и стонетъ, будто смерть тянетъ жилы изъ ногъ ея. Потому что любила она Соломониду. Если-бы Епистимію при ней на сковород жарили, она не такъ бы жалла, какъ — когда Соломонида y самовара мизинчикъ блой ручки обожжетъ…
Какъ быть?
Думала, думала Епистимія, вспомнила, какъ ребенкомъ она сахаръ воровала — Соломонида ла, a ее били, — и надумала:
— Не плачь, сестра, не плачь, маменька. Видно, не кому другому, a мн выручать…
