Но вотъ y Гришеньки — уже пятилтняго — явился соперникъ: пріхалъ на каникулы въ домъ родительскій юный, только что окончившій курсъ въ закрытомъ заведеніи поступившій въ университетъ, студентъ первокурсникъ Симеонъ Сарай-Бермятовъ, красавецъ и нахалъ, съ побдительными глазами, таившими въ себ и магнитъ, и хлыстъ на женщину. Онъ, подобно своей маменьк, тоже нашелъ, что y Епистиміи поэтическіе глаза, и пожелалъ разсмотрть ихъ поэзію поближе. Хорошо освдомленный, что Епистимія, хотя и держитъ себя строго и «корчить принцессу», но, на самомъ длъ, «изъ такихъ», юноша велъ себя ршительно, a безпощадный талантъ Донъ-Жуана оказался въ немъ природный, яркій. Прошло всего дв недли по его прізд, какъ Евсй, задержанный бариномъ ночевать въ камер ради какой-то ранней посылки, услыхалъ легкій шумъ въ корридор и, выглянувъ осторожно, увидлъ въ лунномъ свт Епистимію, крадущуюся въ комнату молодого барина. Видъ ея поразилъ Евся: она шла, точно ее незримая сила, въ лучахъ мсяца, тянула и толкала, и тщетно она упрямилась, чтобы миновать, ее ожидающую, роковую дверь. И лицо ея прилунномъ свт было зелено, какъ лицо трупа, a въ огромныхъ глазахъ было такое безуміе страха и стыднаго отчаянія, что вдьмою какою-то показалась она Евсю. Всякій, боле чуткій, на мст Евся, понялъ бы, что Епистимія шла на первое свое, властно ей приказанное, свиданіе, что сила, высшая воли ея, боретъ ее и мутить умъ, и повелваетъ погибнуть. Но Евсй презиралъ свояченицу, какъ «такую», былъ брезгливо увренъ, что она «такая», и теперь видлъ только подтвержденіе своему дурному мннію. И, такъ какъ она для него, можно сказать, не существовала, то ему было все равно, — съ кмъ она: съ бариномъ, такъ съ бариномъ, со слугами, такъ со слугами. Она для него въ жизни была зачеркнутый номеръ. Поэтому ночное видніе Епистиміи возбудило его безпокойство и негодованіе только изъ того опасенія, чтобы не вышло скандала въ господскомъ, почтенномъ дом, чтобы не замчены были шашни Симеона людьми. A то что же? Епистимія, все равно, гулящая, a Симеонъ Викторовичъ человкъ молодой, безъ этого не проживетъ, пусть ужъ лучше съ нею, чмъ съ другою, — по крайней мр, не истратитъ здоровья…
Итакъ, Евсй ршилъ, что его дло — только уберечь происшествіе отъ скандала, сплетенъ и пересудовъ. Съ этою цлью онъ быстро одлся и безсонною, безшумною тнью слъ въ корридор противъ двери Симеона съ тмъ, чтобы предохранить выходъ Епистиміи отъ постороннихъ глазъ. A вотъ — когда она выйдетъ, и увидятъ они оба съ Симеономъ Викторовичемъ, что попались, то завтра поутру поговорить онъ съ ними по чести и отчитаетъ голубчиковъ: не заводи разврата подъ честною кровлею! есть вамъ роща, садъ и поле, и гостинницы въ город! не срами благородный дворянскій домъ!
Разсвло. Чтобы, въ случа кто проснется, его присутствіе въ корридор не показалось страннымъ, Евсй осторожно добылъ изъ стнного шкапа, гд хранилъ всякую утварь по канцеляріи Виктора Андреевича, щетки и ваксу и, взявъ собственные сапоги, сидлъ на подоконник съ такимъ видомъ, будто сейчасъ начнетъ ихъ чистить…
A за дверью прощались. И прощались невесело. Епистимія беззвучно рыдала, чтобы не огласить домъ воплемъ, и, шатаясь на ослабвшихъ ногахъ, быстро одвалась, застегиваясь какъ попало, лишь бы пробжать корридоромъ до своей каморки. Симеонъ, въ бль, сидлъ — совершенно смущенный, красный — на кровати, въ нетерпливомъ конфуз переступалъ босыми, блыми ногами по ковру и говорилъ, не щипля, a скоре выщипывая черный свой, молодой усъ:
— Чортъ знаетъ что… Я никакъ не ожидалъ… За чмъ же ты… Если-бы я предполагалъ… Чортъ знаетъ что… Вс говорятъ — «такая»…
И тогда Епистимія, растроганная его смущеніемъ и сожалніемъ, въ порыв благодарной влюбленности, разсказала ему — первому за вс годы, что она носила на себ незаслуженное пятно, — какъ и почему она, двушка, непорочная до этой ночи, прослыла распутною… И она, разсказывая, и онъ, слушая, невольно позабыли осторожность и заговорили, вмсто шопота, голосами… И, когда Епистимія окончила разсказъ свой, что то рзко стукнуло въ корридор… Молодые люди обмерли… Выждавъ минуту, Симеонъ сказалъ шопотомъ:
— Погоди… Стань за дверью… Я выгляну…
Пріотворилъ дверь, высунулъ смолевую свою стриженую голову съ встревоженными глазами, метнулъ ими вправо, влво, но никого въ корридор не увидалъ. Только на подоконник чернла банка изъ подъ ваксы. да на полу лежала, топырясь щетиною, точно длинный сердитый ежъ, сапожная щетка…
Симеонъ пожалъ плечами, повернулся и сказалъ:
— Никого… Почудилось… Бги, Пиша, къ себ, покуда путь свободенъ…
Она бросилась ему на шею.
Онъ цловалъ ее, съ усмшкою покачивая красивою татарскою головою, — смущеніе совсти уже прошло, a неожиданный «сюрпризъ» начиналъ казаться забавною удачей.
— Миленькій… миленькій… жизнь моя… никого такъ… никогда…
Онъ сдлалъ серьезное лицо и, съ важностью вздыхая, сказалъ:
— Ты удивительный человкъ, Пиша… клянусь теб: удивительный… То, что сдлала ты для твоей Соломониды, это…
Онъ поискалъ слова, но большихъ словъ не было въ его сухой маленькой душ, — и онъ, для самого себя неожиданно, разсмялся:
