— Но — какая же ты… извини… дурочка, Пиша! Разв можно такъ любить? на жертву себя отдавать? Юродивое что-то… Глупо, душа моя!
Она, блаженно улыбаясь, ловила поцлуями его руки и лепетала, въ трогательной радости, смясь:
— Глупо, миленькій… дура я, сама знаю, что дура… Только теперь мн все равно… Хоть до гроба…
Посмотрлъ онъ на нее и, самодовольное чувство наполнило его душу отъ догадки, какъ глубоко и цльно покорено имъ это восторженно мятущееся, странное, влюбленное существо съ глазами-небесами, какая драгоцнная и многообщающая собственность неожиданно свалилась въ жизнь его въ этой двственной раб…
И тотчасъ же почувствовалъ въ себ мужчину, хозяина и закомандовалъ:
— Н-ну, Пишокъ, маршъ… покуда не поймали!
Какъ тнь, исчезла она, въ послдній разъ освтивъ его синими очами…
A онъ, довольно улыбаясь, легъ на спину, выкурилъ папироску и, засыпая, думалъ:
— Курьезное приключеніе… A двица маньификъ… лто проведемъ не безъ пріятности… A сестрица эта y нея, должно быть, ше-ельма… Надо будетъ посмотрть…
За утреннимъ чаемъ Викторъ Андреичъ Сарай-Бермятовъ съ раздраженіемъ говорилъ супруг своей Ольг Львовн:
— Вотъ говорятъ: Евсй не пьетъ… Рдко, да мтко! Сегодня — можешь представить — вхожу въ камеру: лежитъ, чудовище, на диван, совсмъ одтый, но босой, a сапоги надты вмсто ногъ на руки — можешь представить, какъ хорошъ!.. Окликаю: молчитъ… Заглянулъ ему въ рожу: зеленый, какъ листъ, a вмсто глазъ — жернова какіе-то кровавые… Смотритъ мн въ глаза и — не узнаетъ… Ужъ мы съ письмоводителемъ кое-какъ откачали его подъ насосомъ…
A вечеромъ того же дня Епистимія была и обрадована, и испугана, и осчастливлена, и до глубины сердечной потрясена. Убирала она посл господъ съ вечерняго стола, — вдругъ вошелъ Евсй и, не говоря ни слова, — впервые за шесть лтъ, — низко и глубоко ей поклонился… И, когда она глядла на него съ такимъ испугомъ, что позабыла даже отвтить на поклонъ, Евсй протянулъ руку и сказалъ:
— Не держите на меня сердца, сестрица, — отпустите, въ чемъ былъ противъ васъ неправъ…
И вспыхнула Епистимія, понявъ, что онъ все слышалъ и знаетъ. И стало ей жалко, странно, тоскливо, стыдно, душно. Но по глазамъ Евся вдругъ догадалась она, что въ немъ молчитъ судья, и только кается въ своей ошибк честный виноватый. И, низко нагибаясь къ серебру на стол, съ благодарнымъ достоинствомъ отдала она поясной поклонъ и съ степенною важностью отвтила:
— Не въ чемъ мн васъ прощать, Евсй Авксентьичъ, — вы меня, если чмъ согрубила, простите.
Вспоминаетъ Епистимія въ безсонной ночи своей Евся Авксентьича и крестить въ темнот нервно звающій, съ воспаленными губами, ротъ:
— Царство небесное!.. Хорошій былъ человкъ! Большого характера… Какое горе вынесъ, a ни надъ собою, ни надъ женою никакого грха не сотворилъ… — Кабы, говоритъ, y меня сына не было, конечно, ей бы въ могил быть, a мн на Сахалин. Но, когда человкъ пустилъ ростокъ потомства, не свой онъ сталъ и нтъ ему въ себ воли: на каждое чувство свое долженъ онъ, какъ сквозь очки нкіе, сквозь потомство свое глядть… Такъ и перекиплъ въ одиночку. Еще семь лтъ жили, — словомъ, взглядомъ не выдалъ онъ себя предъ Соломонидою… Только на смертномъ одр обнаружилъ: «Ты, говоритъ, Соломонида, и вы, маменька, богоданная теща, не воображайте, будто отъ меня скрыто, какъ вы Епистимію невинную оклеветали и на всю жизнь несчастною отпустили. Все я, любезная моя супруга, испыталъ и проврилъ: и съ кмъ вина твоя была, и какъ ты пряталась, и гд родила, и подъ какимъ номеромъ мальчикъ новорожденный былъ сданъ въ воспитательный домъ… За вс эти твои подлости могъ бы я тебя проклясть, умирая, но — сына жалю: какъ сыну рости подъ рукою проклятой матери? Поэтому — опамятуйся, не блажи: видишь, нтъ ничего тайнаго, что не стало бы явнымъ… И очень жаль мн, что этотъ твой мальчикъ, котораго ты съ Петрухой-водовозомъ прижила, померъ. Если-бы я засталъ его живымъ, возростилъ бы вмст съ Гришуткою…А теперь Гришутку теб ростить. Молилъ я молодыхъ господъ: не оставятъ. Не нужды боюсь, — не нищіе: невжества, темноты нашей боюсь. Матвй Викторовичъ общался быть Гришутк за родного брата… Эхъ, жаль мн, въ отъзд Епистимія: при ней легче было бы умирать, сказалъ бы я ей словечко за Гришутку… Супруга! теща! слушайте: Епистиміи Гришутку наказываю… чтобы въ ея вол былъ… A ты, Соломонида, помни: оставишь Гришутку въ чернот и дурнемъ, — не будетъ теб отъ меня прощенія… въ черномъ свт, начну теб являться, покою не дамъ…
— A ей что? — съ презрніемъ усмхнулась Епистимія, — сказывала мн маменька: только вывиралась предъ умирающимъ то, что напраслину на нее клеплетъ, и знать она ничего такого не знаетъ, вдать не вдаетъ, a что Епистимія — ужъ это всякому, кого не спроси, извстно — что распутная, такъ распутная… У-у-ухъ вы, враги мои! недобрые враги!
И сверкаетъ она въ темнот негодующими глазами, и сжимаются костлявые жесткіе кулаки. A воспоминанія роятся, клубятся, крутятся.
