И сочинили три женщины бабью каверзу, въ которой — чтобы спасти сестру — доброю волею потеряла Епистимія свое честное имя и двичью славу. Ловко пустили по сосдямъ тихій слухъ, будто — точно, вышелъ грхъ, постило домъ горе, но не Соломонида измнила мужу, a Епистимія впала въ развратъ, потеряла себя, осрамила родительскую голову, и вотъ теперь она ходитъ тяжелая и должна ухать, чтобы тайно родить. Соломонида еще раньше ухала, — будто для того, чтобы устроить Епистимію къ потайной бабушк, и вс по сосднему мщанству хвалили ее, какъ она заботится о сестр, даромъ что та выросла распутная. A Епистимія и въ люди не смла показаться: камнями и грязью зашвыряла бы ее суровая мщанская добродтель. Ворота дегтемъ вымазали, парни подъ окнами скверныя псни поютъ, — Епистимія все терпитъ. A мать объ одномъ только думаетъ: какъ бы не выплылъ на свжую воду обманъ ихъ, какъ бы не пронюхали сосди, что невинная Епистимія — не при чемъ, да не бросили бы подозрнія на ея сокровище Соломониду? Сама Епистимія щеки млитъ, подглазицы сажею натираетъ, чтобы казалась больною, подушки ей подъ платье навязываетъ, походк учитъ…
— Что прыгаешь сорокою? Разв тяжелыя такъ ходятъ? Утицей, утицей, въ раскачку иди, съ перевалкою… Ой, горюшко мое! Погубишь ты, нескладеха, наши головы!
Когда приблизилось время Соломонид родить, прислала она депешу, и мать съ Епистиміей ухали, сопровождаемый злословіемъ и насмшками, на богомолье. Сто сорокъ верстъ отъ города мать везла Епистимію, ряженою въ беременность, чучелою: все боялась, не попался бы навстрчу кто изъ знакомыхъ. И только для встрчи съ Соломонидою, въ томъ город, гд ждала ихъ роженица, привела Епистимію въ обычный видъ, потому что отсюда похали он въ третій большой городъ, помнявшись паспортами, и Соломонида стала Епистиміей, a Епистимія — Соломонидой. По паспорту Епистиміи и родила Соломонида, и отболла, и ребенка сдала въ воспитательный домъ, и похала домой съ матерью уже при своемъ паспорт, чистенькомъ, — какъ честная мужняя жена. A Епистимія осталась одна въ большомъ город, гршною двушкою, безъ зачатія родившею чужого ребенка… И, когда доходили до нея слухи изъ родимыхъ мстъ, какъ ее тамъ ругаютъ и клеймятъ, больно было узнавать ей, что никто такъ не позоритъ и не бранитъ ее, какъ Соломонида, которую она выручила изъ смертной бды, и Евсй, ея суровый деверь. A жилось тяжко. Пришлось ей, — хотя изъ небогатой семьи, но все же отцовской дочери, въ чужихъ людяхъ хлба не искавшей, — служить по мстамъ прислугою… И вотъ, мняя мста, встрчается она вдругъ съ покойною нын барынею Ольгою Львовной Сарай-Бермятовою. Та сразу влюбляется въ ея поэтическіе глаза и слышать не хочетъ никакихъ отнкиваній, беретъ ее къ себ камеристкою и привозитъ ее, расфранченную, гордую, такъ сказать, въ величіи и слав, обратно въ родимый городъ, откуда, три года назадъ, ухала она, оплеванная за чужой грхъ. Подъ сильною Сарай-Бермятовскою рукой, никто не посмлъ ее срамить, a за хорошій характеръ, смышленность, ловкость и угодливость многіе полюбили. Съ роднею она помирилась. У Соломониды она застала сына двухлтняго, — вотъ этого самаго Григорія, котораго, полуночника, напрасно ждетъ она теперь. И съ перваго же взгляда, какъ увидала она племянника, ковыляющимъ по комнат на колесомъ гнутыхъ, рахитическихъ ножкахъ, прилпилось къ нему ея сердце, и зачалась въ немъ новая великая любовь, въ страданіи рождающая радости и въ жертвахъ обртающая смыслъ…
Вс родные и близкіе простили Епистимію. Только суровый и гордый Евсй открыто брезговалъ ею. По должности своей при старомъ барин Виктор Андреевич, почти постоянно находясь въ дом Сарай-Бермятовыхъ, Евсй не могъ не встрчаться съ Епистиміей, но проходилъ мимо нея, какъ мимо пустой стны, будто не видя. Это очень огорчало Епистимію, потому что ока деверя своего глубоко уважала, a еще больше потому, что былъ онъ отецъ неоцненнаго ея Гришеньки, въ котораго влюбилась она всмъ неисполь зованнымъ материнскимъ инстинктомъ уже начинающей перезрвать двственницы.
