Итак, слыша в полдень ее шаги по лестнице, ее легкий стук в щерь, поворот ее ключа в замке, Джордж испытывал небывалые оживление и радость. Она появлялась, словно торжествующий возглас, словно грянувшая в крови музыка, словно бессмертная птичья песня в первых лучах рассвета. Она приносила надежду и добрые вести. Из ее оживленных уст изливались с пылкой дет shy;ской неуемностью множество рассказов о зрелищах и очаровательных красках, которые она видела утром на улицах, десяток историй о жизни, работе и делах.
Она входила в его вены, начинала петь и пульсировать в его пилой плоти, все еще отягощенной изрядными остатками сна, наконец он вскакивал с громким воплем, обнимал ее, жадно целовал и чувствовал, что на свете для него нет ничего невоз shy;можного, неодолимого. Она придавала звучание ликующей ве shy;сенней музыке, трепещущей в золотисто-сапфировом сиянии ноздуха. Все вокруг – трепетание яркого флага, детский крик, запax старых, нагретых солнцем досок, густые, маслянистые, гудроновые испарения улиц, меняющиеся краски и лучи света на тротуарах, запах рынков, фруктов, цветов, овощей и суглинком, оглушительный гудок огромного судна, отчаливающего в субботний полдень – обретало благодаря ей яркость, дух, наст shy;рои радости.
Эстер никогда не была такой красивой, как в ту весну. Джор shy;джа подчас чуть ли не с ума сводили ее красота и свежесть. Еще не слыша шагов по лестнице в полдень, он всякий раз ощущал ее появление. Погруженный в странный, чуткий полуденный сон, Джордж сразу же чувствовал, что она вошла в парадную дверь, даже если не слышал ни звука.
Стоя в ярком полуденном свете, она, казалось, воплощала собой всю прекрасную, радостную жизнь земли. Во всем изяществе ее маленького роста, стройной фигуры, тонких лодыжек, пол shy;ных, округлых бедер, пышной груди, хрупких прямых плеч, розовых губ, цветущего лица, в мерцании ее прекрасных волос, в веселье, молодости и благородной красоте она выглядела столь необычайной, изысканной, возвышанной и великолепной, ка shy;кой только может быть женщина. Первый же взгляд на нее в пол shy;день неизменно порождал надежду, уверенность, веру и посылал в вялую, все еще одурманенную сном плоть Джорджа мощную волну неодолимой силы.
Эстер обнимала его и неистово целовала, ложилась рядом с ним на кровать, ловко прижималась к нему и ненасытно под shy;ставляла счастливое, сияющее лицо под поцелуи. Она была све shy;жей, как утро, нежной, как слива, и до того неотразимой, что Джорджу хотелось поглотить ее, навеки заключить в своей плоти. Потом некоторое время спустя она поднималась и начинала про shy;ворно стряпать ему еду.
На свете нет более привлекательного зрелища, чем красивая женщина, готовящая обед для любимого. И при виде слегка рас shy;красневшейся Эстер, когда она ревностно, будто совершая рели shy;гиозный обряд, склонялась над своей стряпней, Джордж едва не сходил с ума от любви и голода.
В такие минуты Джордж не мог сдерживаться. Он поднимал shy;ся и начинал расхаживать по комнате в исступлении невырази shy;мого восторга. Намыливал лицо для бритья, выбривал одну сто shy;рону, потом снова принимался ходить взад-вперед, напевая, из shy;давая горлом странные звуки, рассеянно поглядывая в окно на кошку, крадущуюся по гребню забора; снимал с полок книги, прочитывал строку или страницу, иногда читал Эстер вслух от shy;рывок из стихотворения, потом забывал о книге, ронял ее на кровать или на пол, и в конце концов пол оказывался завален ими.
Потом присаживался на край кровати, рассеянно, тупо глядел прямо перед собой, держа носок в руке. Затем вновь подскакивал и начинал ходить по комнате, кричать и петь, тело его сотрясала бурная энергия, находившая исход лишь в громком, диком, радо shy;стном возгласе.
Время от времени Джордж подходил к кухне, где Эстер стоя shy;ла у плиты, и вдыхал сводящий с ума аромат пищи. Потом снова метался по комнате, пока не терял самообладания. Вид ее лица, ревностно склоненного и сосредоточенного на труде любви, уве shy;ренных ловких движений, полной, красивой фигуры – изящной и вместе с тем пышной, вместе со сводящими с ума благоухани shy;ем великолепной еды пробуждали в нем невыразимый голод и неистовую нежность.
Тем временем кошка, подрагивая, продолжала хищно красться по гребню забора в заднем дворе. Молодые листья, трепеща, шелестели под легким апрельским ветерком, сол shy;нечный свет то появлялся, то исчезал в пульсирующем сердце очаровательной зелени. Мимо, как обычно, проезжали теле shy;ги, в бестолковости улиц толклись и тянулись толпы, а над сказочными стенами и башнями города раздавалось возвы shy;шенное, бессмертное звучание времени, негромкое и непре shy;станное.
И в такое время, когда ликование любви и голод становились у них все сильнее, они разговаривали вот как:
– Да! Теперь он меня любит! – весело восклицает Эстер. – Любит, когда я для него стряпаю! Знаю-знаю! – продолжает она с ноткой лукавого, циничного юмора. – Тут уж он любит меня!
