Он видел ее завернутой в мягкие гобелены богатства и похо shy;ти, нежно млеющей в объятиях какого-то ненавистного парня. Иногда это бывал белокурый подросток с нежными, румяными щеками. Иногда чувственно-скромный богемный юнец, кото shy;рый изнывает за чашкой чая с эстетками и томно выдыхает свои вялые, утонченные переживания в жадно внимающие уши, укра shy;шенные нефритовыми серьгами. Иногда какой-то ненавистный актер из того самого театра, какой-то юнец с худощавым, про shy;тивным лицом и гнусными бачками, какой-то высокомерный ба shy;ловень эротичных театральных дам – «один из наших лучших молодых актеров», который играл молодого любовника в какой-то веселой, непристойной комедии с действием в Будапеште, или в легкомысленной хронике распутства в Вене, или в какой-нибудь славной пьеске о местном блуде в чопорных окрестностях Ньюпортской молодежной лиги, почти не уступающей, пред shy;ставьте себе, «цивилизованной» утонченностью юмора веселой светскости пьес о европейских шлюхах и рогоносцах.
Истязая себя этими картинами, обезумевший Джордж со злобными, конвульсивными гримасами беззвучно цедил слова ненависти и презрения. О, была она веселой, радостной, была остроумной, находчивой, непринужденной в этих изысканных разговорах о любви и измене? Вела себя со знаменитой «непри shy;нужденностью игры» комиков этого модного экспериментально shy;го театра? Скажите, было это непринужденно и изысканно, до shy;стойные господа, скажите, было все это с шутками, благородные дамы, с шутками и прибаутками, все почтенное благовоспитан shy;ное общество? Говорите же, черт возьми! Могла она восседать на своем изысканном заду и вести шутливую беседу о непринужден shy;ных тонкостях прелюбодейства? Происходило все пристойно, в духе веселых шуток о гомосексуалистах и лесбиянках?
Ну-ну, говорите же, говорите! Что она и ее приятельницы, бо shy;гатые, чувственные еврейки, которые были у нее в гостях, – по shy;тешались над супружеской неверностью, светло-зеленой туалет shy;ной бумагой, целлофаном, Калвином Кулиджем, киноиндустри shy;ей, братьями Шубертами, сухим законом и кухонными дворика shy;ми Алисы Фут Мак-Дуглас? Были под впечатлением, как следо shy;вало ожидать, от пьес Пиранделло? Были увешаны брелоками, как модно у поклонников Лоуренса? Прочли они все последние книги, дорогие друзья? Смотрели с ехидными усмешками умст shy;венного превосходства на лица любителей тех восхитительных прогулок по залу во время представления, которые придают по shy;следний штрих торжества и надменности вечерам зрелой культу shy;ры в Актерской гильдии? Знали «Линна и Альфреда», добрый милорд? Читали то, видели это, было ли оно «потрясающе», «ве shy;ликолепно» или «отвратительно», сын человеческий?
Знают ли они все слова и помнят все ответы, знают все, что можно высмеять, так же хорошо, как то, что заслуживает уваже shy;ния и восхищения? О, дорогие друзья, разве они не являются проницательными, остроумными, смелыми и современными, последним чудом времени, превосходящими даже своих отцов, слишком благородными, слишком утонченными и просвещен shy;ными для обычных мучений и страданий таких простолюдинов, как я, слишком исключительными для всех горестей, таких лю shy;дей, какие несли под огромным, вечным небом бремя своих го shy;рестей и страданий? Разве они не избавлены чудесами современ shy;ной науки от всех недугов ненависти, любви и ревности, страсти и веры, которые укоренялись в человеческих душе и теле двад shy;цать тысяч лет? Разве не могут сказать тем, кто не отличается столь высоким происхождением, куда обратиться со своим отя shy;гощенным сердцем (если только они достаточно богаты!), на shy;звать врачей, способных проанализировать их ошибки, исцелить их душевное недомогание за сорок модных сеансов, осведомлять их о глубоком проклятии давнего горя три раза в неделю, спасти их горестный, отягощенный дух от хаоса безрассудств и огорче shy;ний за восемь месяцев модного избавления?
Да! Разве она не избавлялась навсегда от всех своих страхов и призраков, присущих людям от рождения, с помощью того же ча shy;родейства, не стала в высшей степени здоровой, нормальной, по shy;нимающей благодаря тому же лечению? А разве теперь не плачет, просит, умоляет, заклинает, не грозит самоубийством и местью, не выказывает ревности, ярости, страданий, скорби, негодования, не клянется, что она самая благородная и несчастная женщина, какая только жила на свете, что такой скорби, трагедии, любви, как у нее, никогда не бывало – и все с таким безрассудством, страстью, го shy;рячностью и волнением, словно является просто-напросто невеже shy;ственной, страдающей дочерью Евы, чья смятенная, темная душа никогда не знала этого исцеляющего света?
