Когда явился Шидловский в сопровождении Ивана Скибы, партизана уже увели. Комсомольский секретарь лесгафтовцев выглядел до крайности смущенным и огорченным. Он долго тряс руку Павлика своими большими, шершавыми руками и все твердил: «Бить меня надо, да некому!» Оказалось, что Гурьянов — фамилия партизана — проштрафился во время последней операции: оставленный в секрете, он самовольно покинул пост. Правда, он нашел довольно убедительное объяснение своему поступку, но товарищи поняли, что Гурьянов, на людях отличавшийся храбростью, не выдержал испытания одиночеством. Его дезертирство должны были обсуждать на комсомольском собрании, а покамест никто не пожелал делить с ним компании. Это был первый случай проявления трусости в отряде, и партизаны реагировали на него особенно остро. Но никто не подумал, что может натворить в одиночестве человек, ощутивший на себе общее презрение…
— А что с ним теперь будет? — спросил Павлик у Скибы.
— Наверное, в штрафняк отправят. Он же весь отряд опозорил. Но если и выслужится, к нам ему путь навсегда заказан… Ребята многое могут простить, но то, что он дал обезоружить себя один на один, ему никогда не простят. Надо же — разрядник по тяжелой атлетике! Не прими в обиду, Павлик, я тебя вот как уважаю, но тяжело сознавать, — произнес Скиба с горечью, — что лесгафтовец спасовал перед техник-интендантом!..
А утром, готовясь к решительному объяснению в отделе, Павлик обнаружил, что у него есть верный и надежный союзник в лице Ржанова. Около недели назад Ржанов неожиданно для себя и для других был назначен исполняющим обязанности редактора «Soldaten-Front-Zeitung». Пора было выпускать газету, а Москва не торопилась с присылкой редактора, и Гущин представил Шорохову кандидатуру Ржанова. Он рассудил здраво и смело: Ржанов был членом партии, кончил Институт иностранных языков и в совершенстве владел немецким, до войны работал младшим научным сотрудником в ИМЭЛе, а перед назначением в газету командовал стрелковым взводом, участвовал в боях. Что же касается газетного дела, то он равно не был знаком ни с корректорскими, ни с редакторскими обязанностями. Дивизионный комиссар Шорохов после полуторачасовой беседы с Ржановым одобрил выбор начальника отдела, и Ржанов возглавил боевую часть, именуемую «Фронтовой-солдатской». Сам он принял столь внезапную перемену в своей судьбе с философским спокойствием. «На войне и не такое случается!» — шутил он.
Узнав, что Павлик намерен отстаивать перед Гущиным свое право работать в газете, Ржанов сказал:
— До минувшей ночи я, признаться, думал, что вы вполне удовлетворены работой с Хохлаковым. Да и не я один! Но раз это не так, давайте драться вместе. Мы должны делать газету, и притом хорошую. А использовать литератора для оформления папочек — это то же, что головой гвозди забивать…
В отделе они застали Гущина и Хохлакова.
— Говорят, вы славно навоевались, Павлик, за вчерашнюю ночь: и в воздухе, и на земле, — шутливо приветствовал их появление Гущин.
— Чердынцев навоевался, но не отвоевался, товарищ батальонный комиссар! — сказал Ржанов.
— Что вы имеете в виду? — сразу насторожился Гущин, он и сам-то шутил редко и уж совсем не любил, когда шутили подчиненные.
— Я имею в виду, — подчеркнуто серьезно ответил Ржанов, — что Чердынцев числится на должности, которая соответствует званию батальонного комиссара, а используется на писарской работе.
— Это же временно, — проговорил Гущин и бросил взгляд на Хохлакова, но тот, погруженный в чтение какой-то бумажки, словно не слышал разговора. — Вы же видите, ему поручают ответственные задания…
— Также не имеющие отношения к работе, на которую он назначен, — отпарировал Ржанов. — Если Чердынцев так необходим в отделе, товарищ батальонный комиссар, пусть Москва пришлет другого инструктора-литератора.
— Ну, это лишнее! — уже сердито сказал Гущин. — Все останется как есть, пока мы не найдем замены Чердынцеву.
— Нет, товарищ батальонный комиссар! — произнес Павлик чужим, хрипло-звонким голосом. — Делайте со мной что хотите, а к папкам я больше не вернусь!..
Неизвестно, как отозвался бы Гущин на это дерзкое заявление, но тут послышался вкрадчивый голос Хохлакова:
— Батальный, разреши сказать?..
Гущин кивнул.
— Если не возражаешь, батальный, пусть забирают Чердынцева, а мне дадут Шапиро.
— Дело хозяйское! — пожал плечами Гущин. — Полагаю, без Шапиро вы сможете выпускать газету? — обратился он к Ржанову.
— Сможем, товарищ батальонный комиссар!
— Вот и отлично, — заключил Гущин. — А теперь, Павлик, доложите, как справились с заданием.
Павлик начал скупо, но Гущин прервал его, потребовав, чтобы он рассказывал со всеми подробностями. Павлик не отказал себе в удовольствии передать крепкие выражения летчиков по адресу того, кому взбрело в голову установить за ними слежку. Под конец он рассказал о предложении комсорга полка. Гущину идея понравилась.
— Выходит, не зря слетали! — произнес он ласково. — Товарищ Хохлаков, сегодня же свяжитесь с Подивами.
— Слушаюсь, товарищ батальонный комиссар! — вытянулся Хохлаков.