Они и прежде были не слишком любезны с Павликом, но то было здоровое равнодушие занятых своим делом людей к случайному спутнику. А сейчас в их взглядах сквозила неприязнь, с некоторым привкусом недоброго любопытства: так вот ты что за птица! Эта неприязнь больно резанула Павлика: ведь он был полон благодарности к летчикам, приобщившим его к своим, недоступным ему ранее тайнам.
— Идемте ужинать, — услышал он мрачный голос Чумакова.
После сытного и вкусного ужина томившие Павлика вопросы разрешились. Летчики, конечно, со всей прямотой высказались, что подозревать их в недобросовестности «собачье свинство», но вместе с тем единодушно решили, что проверка необходима.
— Экипаж не может сам себя контролировать, — сказал комсорг полка. — Надо, чтобы контроль был установлен на земле. Пусть ротные агитаторы просветят бойцов: попалась тебе листовка с немецким текстом — доложи командиру. Тот — в Подив; из Подива — к вам, товарищ техник-интендант, а вы — прямо в штаб ВВС. И тогда мы сможем это дело, как говорится у студентов, — комсорг подмигнул Павлику, — пе-ре-сдать…
Даже Чумаков, считавший себя наиболее оскорбленным, под конец смягчился, проводил Павлика до машины и, улыбнувшись, сказал:
— Ну как, полетишь еще с нами?
— Только не в качестве корреспондента, — отшутился Павлик.
Они крепко пожали друг другу руки, и «виллис», оправдывая свое прозвище «козел», дернулся, скакнул и покатил в темноту.
— Вы заметили официантку, которая вам ужин подавала? — спросил Артур. — Мировая деваха!..
В недолгом пути до Вишеры Павлик вновь пережил все случившееся с ним за последние часы: полет сквозь ночь, озаряемую вспышками вражеского огня, вздрог сильного тела машины, освобождающейся от бомб, беседу с глазу на глаз с летчиками. В этом радостно-возбуждающем воспоминании была одна червоточина: ведь он обращался к летчикам от лица людей, создающих листовки, а он не создает листовок, только клеит их по альбомам да разносит по папочкам… А как щедро пользовался он в разговоре этим веским, значительным «мы»! Павлик чувствовал, что краснеет, и был рад темноте. Одно лишь оправдывало его: в те минуты он и действительно ощущал себя настоящим политработником. Отстаивая честь своего оружия, он просто позабыл о той жалкой участи, какая выпала на его долю…
«Ну и что же, — трезво и жестко проговорил внутри Павлика какой-то новый, незнакомый голос. — У тебя есть выход: стать тем, за кого ты себя выдаешь. Стать им завтра же, сегодня!»
Когда «виллис» вынесся на окраину городка, Павлик посмотрел на светящийся циферблат ручных часов: четверть двенадцатого. Слишком поздно, чтобы идти в отдел.
А хорошо бы сейчас же довести дело до конца, раз и навсегда покончить с канцелярщиной! «Боишься, что завтра не хватит решимости?» — спросил он себя и радостно услышал в ответ: «Хватит!»
Артур сбросил Павлика у дверей его дома и, круто развернувшись, с ревом исчез в темноте. Павлик взбежал на крыльцо, распахнутая им дверь толкнула какого-то человека.
— Простите, — проговорил Павлик, всматриваясь в незнакомое широкоскулое, монгольское лицо бойца с автоматом на шее. Боец молча посторонился. Павлик ступил в темноту и приоткрыл дверь, ведущую из сеней в черную горницу. В пробившемся оттуда свете он увидел другого бойца-автоматчика с нарукавной повязкой патрульного. Боец был молоденький, лет девятнадцати, с вздернутым носом и пухлыми, телячьими губами.
— Что вы тут делаете? — спросил Павлик.
— Да вот вызвали, — обиженно проговорил курносый боец. — А что мы можем, когда он пистолетом грозится!
— Кто грозится?
— Да вроде из партизанов. Напился, нахулиганничал и еще пистолетом грозится! — повторил, шмыгнув носом, боец. — Убью, говорит, коли подойдете. И убьет, очень даже свободно…
— Стрелят надо! — вдруг жестко отрубил широкоскулый боец. — В голова стрелят!
— За что же человека губить? — сказал курносый. — Отоспится, в ум придет!..
— Хозяйка обидел, девчонка обидел — стрелят надо! — с затаенным бешенством повторил его товарищ.
Из путаных слов автоматчиков Павлик наконец понял, что речь идет об одном из лесгафтовцев, которые наподобие партизан действовали в тылах врага и на отдых приходили в Малую Вишеру. Лесгафтовцы останавливались обычно в их доме, и Павлик от души восхищался мужественной, скромной простотой вчерашних студентов-физкультурников, добровольно избравших самую тяжелую и опасную боевую работу. Поставленные вне законов обычной войны, они не имели иного выбора, кроме смерти или победы. Попадись один из них живым в руки немцев, его ждала бы участь пленного партизана: мучительные пытки и виселица. Понятно, и народ тут был отборный: стройные, атлетически сложенные красавцы, с огромной внутренней дисциплиной, выдержкой, силой воли. Как же мог один из них так разнуздаться, что понадобилось вызвать патруль?
— Подождите, — сказал Павлик бойцам, — сейчас разберемся.
Толкнув дверь, он вошел в комнату.
— Стой! — послышался, негромкий, совсем трезвый, но какой-то пустой, неокрашенный голос. — Предупреждаю: всякого, кто подойдет, пришью на месте.